Можно ведь, Дерек Хейл?

      Тишина, лёгкая, как лепестки утончённых белых лилий, в сердце Дерека. Ведь Хейл даже не знает, что чувствует мальчишка по отношению к нему. И что те отношения далеко не дружеские, поскольку они просто разливаются внутри Стилински каплями утреней росы, а когда подходят к самому низу живота, Стайлз аж кулаки сжимает от ощущения тяжести, слаще, чем самый лакомый цветочный нектар.       «Серьёзно, Дерек, можно я тобой заболею?» — думает парень и вжимается лицом в подушку, издавая тихий стон, такой тихий, что становится совсем непонятно, о чём кричит мальчишка внутри Стайлза — об острой помощи, или от песочных иллюзий, которые картинками цвета глаз Дерека пробегают в его сознании.       «Совсем немного, только до беспамятства в голове и потери реальности между прикосновениями в собственных сломанных иллюзиях и случайными неловкими касаниями. Мои иллюзии давно уже проломились под твоей реальностью. Я буду несуразно делать вид, словно пытаюсь избавиться от надоедливого кашля, а когда ты кинешь косой взгляд поверх нелепого чувства моего стыда, я почувствую огненную боль в собственных лёгких от нехватки воздуха. Прошу же тебя, подари мне хоть небольшую горсть этого чёртового воздуха. Я буду медленно пить его из твоих тёплых ладошек и совсем незаметно прикасаться самой кожей щек к твоим пальцам. Мягко и совсем неправильно», — а ведь именно этого сухого воздуха и не хватает Стайлзу, когда сердце замедляет биение, чтобы прислушаться к биению Дерекового.       Но всё же сейчас Стайлз понимает, что ему не хватает всего Дерека со всем его хмурым видом, медовыми глазами и острыми, как скалы Мёртвого моря, клыками. Почему-то Стайлз дрожит всем телом, когда представляет, как ранить губы о те самые острые скалы. Больно, запретно высоко и просто желанно.       Дерек преизбыточен тяжёлой формой собственности в мыслях Стайлза, и ему становится страшно до дрожи в третьей камере сердца, что Хейл даже не простужен Стилински. Мальчишка отложит учебник по биологии в сторону и измерит собственную температуру — тридцать семь и семь. «Кровь закипает, когда я думаю о тебе», — Стилински подводит итог, как яркую красную черту между собой и мужчиной, и сползает с кровати на холодный пол, от чего плечи покалывает дрожью, а лёгкие выдыхают незаконную порцию воздуха. Без Дерека Стайлз считает неправильным дышать, но дышит, потому что должен. Обязанности.       «Мои нервные окончания были созданы, чтобы чувствовать твою боль», — Стайлз думает, как зацикленный глупый романтик. Хотя на самом деле, для чего же была создана боль — разве не для того, чтобы её чувствовать? Ведь именно это Стилински и делает.       «Неужели ты так и оставишь меня одного умирать на полу?» — мысленно спрашивает Стайлз и набирает номер Хейла. А когда тот берёт трубку, парень просить привезти ему некоторые лекарства, сводя всё к тому, что всем до него нет дела и все слишком заняты, чтобы позаботиться о парне. Вот только чем он болеет, не говорит — слишком рискованно, и Стайлз это прекрасно понимает.       На полу и в самом деле холодно, и от этого все мысли свинцовой тяжестью оседают серыми брылами в голове Стилински. А он то закрывает глаза, то обречённо выдыхает, то смотрит в самый потолок и словно сквозь него пытается уловить серебристые отблески звёзд.       Но когда звук разбивающихся волн о неприступные скалы становится намного громче, он поворачивает голову к двери, в которую и заходит Дерек. Хейл хмурый, но совершенно не злой. Только глаза кажутся настолько глубокими, что Стайлз не прочь просто вложить в них свою душу, самыми пальцами выцарапав её из груди. Только нужно ли это Хейлу?       Дерек бросает пакет с какими-то лекарствами на кровать и сжимает губы от безысходности состояния Стилински.       — Может, «скорую», Стайлз? — выдыхая в лёгкий бриз исковерканных чувств, спрашивает Дерек.       «А может, твои губы?» — мысленно отвечает Стайлз. ***       «Можно я буду любить тебя до самой луны и на десять шагов обратно?» — под россыпью звёзд, сверкающих своей легкой непосредственностью, забравшись на крышу дома, думает Стайлз, совсем не обращая внимания на скользкий холод, проходящий ветром по его запястьям.       Стилински представляет, как растворялся бы в лунном свете, когда возле него сидел Дерек, державший его за руку, а другой рукой, будто собирая звёзды с серого неба, прикладывал их точно к россыпи родинок на спине Стайлза. «Звёзды — это всегда красиво. Особенно с тобой», — Стайлз знает это, он чувствует где-то в пропасти между первым и вторым ребром внутри тощего тела. Он представляет, как Дерек прикладывал бы ладони к лицу Стилински, а опуская их по талии, целовал, горько, но приятно. Как буквально они ходили бы по лунной дорожке. Но в итоге Стайлз опадает, как пожелтевший листок из иссохшего дерева и возвращается обратно в комнату. Потому что слишком холодно. Слишком много холода для одного человека. ***       Когда Дерек, свежее альпийского ветра, влетает в комнату, Стайлз ловит себя на мысли, что даже не задумывался о том, что Хейл умеет взбираться по окнам.       — Твоё сердце перестало биться. Я испугался, — между попыток схватить воздух говорит Хейл.       — Это всё из-за тебя, — отвечает Стайлз, совсем не мысленно, как хотел бы.       — Идиот, — отрезает Дерек.       Хейл садится на край кровати и достает одну белую таблетку из пластинки, кладя её в руку Стилински, загибает пальцы со словами: — Выпей, тебе станет легче.       — Нет, не станет, — с острыми нотками отчаяния говорит Стайлз и, приподнимаясь, выбрасывает прочь таблетку. А потом целует Дерека в самые губы. Тягуче, боязно, но желанно.       А что может быть правильнее и чище капли осеннего дождя, чем ответ на тот самый поцелуй, что легче взмаха крыльев бабочки? А ведь абсолютно ничего, и правильность та была уместна, когда Дерек притягивает парня ближе, отвечая на тот самый поцелуй совсем по-иному — тяжело, цепко и до крови Стилински на своих губах.