Незримый колкий снег

      Вечер хмур и холоден, но огни там, вдалеке, словно в иной жизни, ярки, а смех — жизнерадостен и громок. Люди — пёстрые волны широкой реки, чьи искристые воды торопливо бегут меж разноцветных ярмарочных палаток. Уличный карнавал — сотня масок, утончённых и красивых, омерзительных и безвкусных, и всё — ради выдуманной безопасности, ради возможности отогнать пробуждающуюся этой ночью, единожды в году, нечисть.       Вокруг Элиота клубится тьма. Узкий, заставленный укрытыми тентом ящиками и бочками, проулок — тупиковый, в воздухе остро пахнет сыростью и гнилью. Дышать тяжело — нечеловечески-крепкие пальцы Лео сжаты на горле, ногти врезаются в кожу. Перед глазами всё плывёт, и только отчётливо стучит в сознании: над головой — тучи, звёзд не видно, скоро пойдёт дождь.       — Не стоило этого делать, — говорит Лео, не Лео. Кожа на его скуле красная, из разбитой губы течёт кровь. Он облизывает губы, собирает кончиком языка тёмную влагу, а потом нагибается к уху, обжигает его хриплым, сбивчивым шёпотом, точно у него перехватило дыхание от быстрого бега. — Ты ведь... всё равно... умрёшь.       Ярмарка. Гул голосов, водоворот рваных, смешивающихся друг с другом ритмов — барабаны, плохо настроенная скрипка, флейта; в общий поток вклинивается ещё одна скрипка — утончённо-изысканная, щемящая. В руке — прохладная рука Лео; он тянет за собой, на губах его — лукавая улыбка сфинкса. Он наклоняется, поднимает полог полосатого шатра и первым входит внутрь. Элиот хочет остановиться, уйти, но всё равно покорно идёт следом. Мягкий, но властный, уверенный жест Лео — то, как он, не слушая возражений, увлекает Элиота внутрь шатра, — сбивает с толку. Путает мысли.       Шатёр полон людей, все лица — знакомые. Гилберт сконфужено отводит взгляд, отступает подальше, в тень, будто силясь слиться с нею. Он обрядился, словно ярмарочный клоун — белая сорочка, чёрный плащ со стоячим воротником, намазанные какой-то мерцающей белой пудрой щёки.       В шатре горят масляные лампы. В центре — кадка, до краёв наполненная водой; зеркальная гладь искрится в тусклом золотистом свете. На полу поодаль стоят три резные тыквы, внутри каждой — по свече.       Ночь ведьм. Ночь демонов. Ночь духов. Древний языческий праздник, полный обрядовых, бессмысленных игр и ритуалов. Вычурные костюмы нечисти, обереги и амулеты; из каждого третьего шатра гадалки зовут зычными голосами, приглашают узнать свою судьбу. Неподалёку — цирковое представление, собравшее толпу, и аплодисменты слышны даже под защитой плотной ткани шатра.       — Смотри, — Оз толкает локтём в бок — фамильярный, простецкий жест. Где только нахватался этих деревенских замашек? — Весело будет!       На нём — шутовской, нелепый наряд средневекового ведьмака, от полей высокой, остроконечной шляпы на лицо падает густая тень. Элиот кривит губы. Наряд на Озе подходящий — столь же нелепый, как он сам. И сестра его поодаль. В длинной, в пол, юбке из тяжёлой чёрной ткани, в блузе с излишне глубоким, бесстыдным для юной леди вырезом, в такой же, как у Оза, шляпе.       Зарксис Брейк — единственный островок сдержанности в этом море масок, пёстрых тканей и громоздкой бутафории. Чёрный фрак и чёрная полумаска — в своей изящной простоте этот человек, слуга, выглядит благороднее дворян по крови и воспитанию. Брейк расхаживает по тесному пространству шатра — два шага вперёд, два — назад.       Грач, важно, и вместе с тем — насмешливо, — вышагивающий по полю.       Пальцы Лео на сгибе локтя сжимаются сильнее.       — Потерпи, — шепчет он, и ухо щекочет его дыхание. Элиот вздрагивает, порывисто отстраняется, случайно толкает Оза.       Озу всё равно, он с восторгом смотрит, как Алиса, обряженная в льняную домотканую рубаху, подходит к кадке, снимает с головы пышный венок из лиловых ирисов и небрежно бросает его Гилберту. Потом она глубоко вдыхает полной грудью, берётся за края кадки и окунает голову в воду. По воде расходятся круги; длинные тёмные пряди шевелятся, точно ряска.       — Что она делает? — голос Элиота звучит громче, чем ему бы хотелось, и на него оглядываются.       Присмотревшись, он замечает: кадка полна яблок.       — Это игра, — поясняет Оз, и тоже, без спросу, берёт Элиота под руку. Под другой, правый, локоть поддерживает Лео. Тиски. — В каждом яблоке — предсказание. Окунаешь голову, хватаешь зубами яблоко и смотришь предсказание.       — Сдурели? Я не буду это делать!       Оз молчит, ухмыляется. Алиса выныривает, сжимая зубами крутобокое наливное яблоко, шумно вздыхает, встряхивает мокрыми волосами. Выковыривает из яблока сложенную записку, читает громко:       — Вас ждёт долгожданная встреча!       Оз манит к себе Гилберта — тот уже с мокрой головой, вертит растерянно своё надкушенное яблоко. Оз подмигивает, кладёт руку Гилберта Элиоту на плечо, торопится к кадке и с ходу окунает в неё голову, да так, что пузыри идут. Гилберту неловко, но за плечо Элиота держит. Как пёс на страже.       В шатёр порывистым ураганом влетает Оскар Безариус, громогласный, буйный, и Лео приходится потесниться. Он тихо извиняется перед Элиотом, а Элиот не может ответить толком. Он судорожно пытается припомнить, когда за эти два года Лео приходилось стоять так близко, но память не отзывается. Это — впервые. Не с чем сравнить, негде искать объяснений жару, прилившему к щекам.       Оз картинно победоносным жестом демонстрирует яблоко, подняв его над головой, а у кадки уже стоит Оскар Безариус, обрушиваясь в воду и поднимая вокруг себя тучу брызг.       Оз оттесняет Гилберта, становится рядом и разворачивает предсказание. Улыбка сползает с его лица, он хмурится, окидывает взглядом присутствующих.       — Кто это написал? — бормочет он. — Предсказания должны быть краткими, что за словоблудство?..       Элиот, не церемонясь, забирает клочок бумаги. «Боль — твоё прошлое, — пустота — твоё будущее. Не пытайся удержать то, что тебе неподвластно, ведь власти твоей нет ни над чем». Предсказание длинное, написано мелким убористым почерком, буквы аккуратно втиснуты от края до края.       — А твоё, Гил? — спрашивает он. Забирает предсказание, вчитывается в него, протягивает Элиоту. «Рождённый королём, стал пешкой для страданий». — Незнакомый почерк. Но этот шатёр для нас, предсказания писали мы все, — он поднимает растерянный взгляд на Элиота, точно ждёт, то тот даст ему ответ. — Я, Брейк, Ада, Гил, Шерон. Ладно, — он сминает оба предсказания, бросает их себе под ноги. — Это просто слова. Давай-ка, Элиот!       Его хватают под руки и тащат к кадке. Элиот рвётся прочь, но вместо Лео справа — Брейк, его руки — сталь. Брейк толкает в спину, давит на затылок и окунает головой в воду. Элиот не успевает глотнуть воздуха, в глазах темнеет, немеют руки, пальцы, судорожно впившиеся в края кадки, болезненно покалывают. Хочется врезать Брейку, но тот не отпускает, топит, будто говоря: или играй по правилам, или захлебнись. И Элиот смиряется, ловит зубами яблоко, одно из двух оставшихся. Хватка на затылке слабнет, и он отшатывается прочь, роняя яблоко себе под ноги, шумно дыша и отплёвываясь.       — Ну, не страшно же? — смеётся Оз, хлопает по плечу, потом поднимает с земли яблоко.       Элиот зол. Он выхватывает злосчастное яблоко и, не сдерживая раздражения, выдёргивает из него предсказание — слишком быстро и резко, в стороны брызжет яблочный сок, пачкает белые перчатки.       Яблоко летит прочь; Брейк ловит его на лету, вонзает зубы в круглый алый бок, откусывает с хрустом и отворачивается, будто он — не при делах. Маска намокла; Элиот торопливо сдирает её с лица и отдаёт Лео, а потом снимает испачканные липким яблочным соком перчатки и прячет их в карман брюк.       — Читай уже, — вертится рядом изнывающий от любопытства Оз.       Предсказание чуть влажное по краям, тихонько шуршит, поддаваясь пальцам Элиота. На бумаге — всё тот же мелкий аккуратный почерк.       «Сожги себя дотла — в страсти нет греха, а времени не много. Но холод смерти за твоим плечом — оглянись и устрашись».       Он сжимает записку в ладони, комкая её.       — Так нечестно, — обиженно надувается Оз. Стоя у кадки, он закатывает рукав, опускает руку в воду и выуживает последнее яблоко. — Оно твоё, — он бросил яблоко, но вместо Лео его ловит Элиот. Лео не поймал бы. Ловкость — не его конёк.       Он отдаёт яблоко и уходит — раздражённый, мокрый, встревоженный непонятными словами, выведенными на обрывке бумаги. Элиот не верит в предсказания. Поверить — всё равно, что признать существование рока, судьбы, расписаться в собственном бессилии перед обстоятельствами. А Элиот не хочет быть бессильным, покорным чужой воле, даже если воля эта — фатум.       По всей ярмарке — костры. Огонь рвётся вверх, пытается слизнуть с небес мрачные серые хляби, раскрасить ночь звёздным светом. У костров — люди, а позади — Лео, на губах его играет мягкая улыбка, руки заложены за спину, в стёклах очков отражаются отсветы огня.       Он подходит ближе, обеими руками берёт Элиота за локоть — легко, ненавязчиво, едва удерживая кончиками пальцев. Он молчит и улыбается, и от этой молчаливой улыбки становится не по себе, но Элиот всё равно торопится раствориться в темноте соседних переулков. Он не знает, чего хочет Лео; пытается подумать об этом, сформулировать вопрос, но пряные запахи осени дурманят, опьяняют. Прохлада ничуть не отрезвляет — напротив, сильнее кружит голову, разбивая вдребезги все мысли и оставляя власть телу — шагать, дышать, смотреть.       А потом пряность осени торопливо растворяется в могильной сырости, вокруг шеи — кольцо чужих рук, и обжигающе-ледяные, настойчивые губы Лео на губах Элиота. И щёки у него холодны, будто бы заиндевевшие, а в волосах — незримый, колкий снег. Бьёшь этот исходящий паром лёд — и костяшкам пальцев больно, словно разбиваешь руку о гранит. Элиот бьёт второй раз, и едва не вскрикивает от острой боли — костяшки разбиты, кожа на них лопнула и кровоточит. По подбородку Лео течёт кровь, густая, неестественно-вязкая, капает на землю. И на земле от капель крови расцветают кристаллики льда.       — Не стоило этого делать, — вкрадчиво шепчет он, едва не задыхаясь от боли, злости, радости, голода — чего угодно. — Ты ведь всё равно умрёшь.       Перед глазами — мутная пелена. Хватка ослабевает, но странно, болезненно-острые ногти впиваются в изгиб шеи, рвут кожу на части; лёд губ жжёт раны. Всё меркнет, Элиот почти физически ощущает: чем крепче пугающе-отвратительные поцелуи, тем тяжелее сделать вдох, тем медленнее пульсирует кровь, и сердце чаще пропускает удары.       — Хочешь, скажу кое-что? — шепчет не-Лео. — Эта ночь — наша ночь, ночь правды. Каждое слово становится истиной. Понимаешь, о чём я? Не сопротивляйся, ты ведь всё равно... обречён.       И снова — крепкие, жадные поцелуи со льдом, терзающим губы. А потом — выстрел, шорох осыпающейся со стены штукатурки, и ещё один выстрел — на сей раз точный. Вверх брызжет кровь, оседает под ногами, на носках ботинок, на брюках россыпью капель. Тело падает — тяжело, грузно, словно налитое свинцом. Элиот стоит, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться — перед ним — распростёртый Лео, волосы разметались, руки безжизненно раскинуты в стороны, голова чуть запрокинута, точно труп своевольно вздёрнул подбородок.       На углу — тоже Лео. В вытянутой руке — револьвер, в опущенной — бархатная полумаска Элиота.       — Цел? — спрашивает Лео, пряча револьвер за пазуху.       Элиот не знает. У него саднит разодранная шея, болит горло, а на губах горечью и холодом отдаётся эхо вкуса губ... не-Лео.       Капают первые капли дождя. Неторопливо, протяжно. Кап. Кап. Кап.       — Придётся зашивать, — говорит Лео, подходя ближе. Он осматривает окровавленный изгиб шеи, и Элиот наклоняет голову в сторону, позволяя ему промокнуть рану платком.       — Что... это было? — голос не слушается, из горла исторгается хриплое воронье карканье, но Лео, кажется, разбирает слова.       — Если бы я знал, — отвечает он. — Не Цепь точно. Дух? Демон? Ты ведь не забыл, какая нынче ночь?       — Ночь ведьм.       Дождь торопится, бьёт по плечам, смывает оцепенение. Элиот отстраняется от стены, и вдвоём с Лео они забираются под тент, устраиваясь на жёстком, неудобном ящике. Сидеть приходится, ссутулившись, чтобы поместиться; по тенту отбивают дробь настойчивые, насмешливые капли. Лео сидит близко, плечо к плечу, тесно прижавшись к Элиоту. От него исходит тепло, разительно контрастирующее с мертвенным холодом существа ли, духа ли, без спроса натянувшего на себя чужой облик.       — Ты выстрелил, — говорит Элиот. Торчащие во все стороны непослушные, лохматые пряди Лео щекочут ему лицо. — Два раза. В человека.       — Вряд ли это, — кивок головы на тело, — можно назвать человеком.       Тело тает на глазах. Будто сбрызнутое кислотой, оно оседает на земле, растекается тёмными красками, смешивается с дождевой водой, растворяется в ней.       — Но оно выглядело, как человек. Как ты.       — Ну и что? — поворот головы; чужое дыхание на щеках. — Я должен был испугаться? Отдаться во власть угрызениям совести?       — Нет, но...       — Оно угрожало тебе. — Лео улыбнулся — легко и лукаво, привычной для него улыбкой. — Это — главное. И в себя выстрелить совсем не трудно.       — Ты мог попасть в меня.       — Но не попал же.       Молчание — мягкое, бархатистое, приятное, лишённое напряжения. В голове только одна мысль: «...холод смерти — за твоим плечом». Что это существо подразумевало? Оно ведь... словно высасывало душу, тепло, всё, что есть внутри и что делает человека человеком. Чувство пустоты прошло, но воспоминание об этом ощущении плещется глубоко внутри, оно пугает, заставляет сомкнуть объятия на плечах Лео в поисках опоры, в поисках того, чем можно прогнать эту память пустоты, заполнить саму пустоту.       Лео податлив, он позволяет себя обнять. Хочется стереть с губ вкус снега — въедливый вкус, словно губы прижгло льдом, но Элиот не решается. Ему кажется, что темнота полна недругов, что кругом — демоны, жаждущие насытиться за их счёт. Где один — там и другой, и третий.       — Ты напряжён, — говорит Лео. — Но хотя бы кровь больше не идёт. Голова не кружится?       — Нет.       Щека Лео — у самой щеки. Кончики его пальцев касаются губ Элиота — болящих, холодных, отравленных. Он обводит пальцами контур губ, проходится вдоль них от уголка до уголка, словно собирая на кожу яд. Паническая атака утихает, страх свивается в груди и успокаивается.       Шумит ливень. Тент промок и вниз, на плечи, волосы и руки, срываются капли дождевой воды. Издалека доносится переплетение незатейливых ярмарочных мелодий, гул голосов.       Из темноты и дождя смотрит сонм голодных глаз.