Савада Тсунаёши — Истинное Небо

Тсунаёши очнулся в большой белой комнате. Он лежал на спине, на её середине. Он смотрел в кристально белый, без трещин и неровностей, потолок. В голове пусто. Он чуть приподнял голову, чтобы оглядеться. В комнате не было ни мебели, ни светильников, ни свеч, никаких окон тоже не было, хотя свет и был, но он как будто исходил от стен. Ни запахов, ни звуков не было. Это напрягало паренька, ведь даже в лаборатории, в колбе, он слышал хоть что-то, ощущал что-то. Первая мысль в этой комнате была немного странная, но верная в этом случае — белая пустота. Он уже хотел встать, как замер, заметив свою руку, а точнее, КАКОЙ была его рука. Огромные яркие гематомы, ужасные раны, сильные ожоги — ничего из этого не было. Чистая кожа, как у младенца. Это было оч-чень странно, если учесть, как он выбирался (спасался) из заточения. Он не ожидал даже просто разглядеть свою руку под коркой ран, а тут такое. Когда оцепенение от первого шока прошло, осторожно встав, он неверующе подметил, что ещё тело даже не болит. Это уже испугало Тсуну, ведь он помнил, что боль не чувствует лишь покойник. А после такого приключение он обязан чувствовать боль. Он попытался себя ущипнуть, но... он не почувствовал боли. Снова. Он мертв. Он умер? После всего, что он пережил, просто взял и умер?! Он умер, спасая свою жизнь. В глазах всё поплыло и защипало, захотелось зажмуриться, но он только зло, с усилием, начал вытирать непрошенные слезы до боли в глазах. Слезами уже не помочь. Уже. Уже не помочь. Только усерднее Тсунаёши продолжил тереть глаза, одновременно стараясь успокоиться и выровнять дыхание, что стало переходить в всхлипы и нервную, предистеричную дрожь, а к горлу поступать ком. Успокоиться не получалось, наоборот, захотелось плакать ещё больше. Уже сдавшись, перестав сопротивляться, он отдался своей душевной и единственной оставшейся боли. Слезы уже вовсю текли по лицу, не успевая оставлять соленые мокрые дорожки, как текла следующая партия слез. Он так увлекся тем, что не заметил сочувственного взгляда золотистых глаз, что казалось, смотрели прямо в душу и плакали вместе с ним, хотя и оставались сухие. — Тсунаёши, — тихое, зовущее и наполненное вселенской болью. Тот вздрогнул из-за неожиданного громкого голоса, раздавшегося в недавней тишине, в которой не было слышно ничего, кроме беззвучного плача. Резко повернув голову, Тсуна уставился на мужчину. Это был довольно высокий, в темном, будто в похоронном, костюме, с чуть растрепанной золотой шевелюрой и грустным лицом. Золотистые глаза были большие, как у ребенка, но одновременно очень взрослые. Кожа была мертвенно белая, а на щеках не было живого румянца. Глаза будто горели, светились ярким пламенем на фоне его бледного лица. И смотрели прямо в душу Тсунаёши. Тот внимательно всматривался в лицо незнакомца, но не боялся его. Чего боятся мертвому? — Ты жив, — поправил его мужчина, будто прочитав невеселые мысли паренька. — Если бы был я жив, я бы чувствовал боль, — ответил хриплым от рыдания голосом Тсуна, продолжил смотреть на золотоглазого. Он, усмехнувшись, сказал: — Ты жив, ведь ты здесь, — непонятная фраза была сказана таким тоном, будто это объясняет половину загадок вселенной точно. Мужчина подошел ближе, присев на корточки перед недоверчиво смотревший шатеном. Хотя, теперь шатен ли он — вопрос спорный. Некоторые пряди просветлели, поседев. «Теперь это не просто карамель, а карамель с белым шоколадом», — сказал бы Спаннер, увидев новый образ друга. Но друг ещё сам не знал о переменах в своём облике. — А здесь — это где? — чуть насмешливо спросил подросток, смотря прямо в глаза собеседнику. Кстати, их глаза были одинакового оттенка. Единственное различие, это то, что левый глаз Тсунаёши горел огненно-оранжевым и красным одновременно, а другой был таким же, как глаза мужчины. Тот, ответив таким же насмешливым взглядом, торжественно и коротко произнёс: — Нигде, — теперь на его губах играла веселая и хулиганская улыбка, какая бывает у детей после очередной их шалости. — Значит все, кто в нигде, — живы? — серьезно спросил Тсунаёши, но горевшие весельем глаза выдавали его с головой. — Скажем так, все, кто тут, не мертвы, но не совсем живы, — ущипнул его за нос золотогривый. Тсуна замер, почувствовав легкую боль. Украдкой потерев нос, вытерев остатки слез с щек. — Застывшие меж смертью и жизнью, да? Тогда, кто ты такой? Ангел-Господень или сразу Бог? — поинтересовался Тсуна. —Я твой предок Джотто — Первый Вонгола и один из её основателей. Можешь называть меня просто Джотто или Примо, — ответил он, но уже серьезно смотря на парня. — Вонгола? Про что-то такое говорили те... ученые. Что это? — проговорил Тсуна, запнувшись, вспомнив, что делали те люди. Хотя, даже подопытные были больше людьми, чем те мрази. Он думал, что теперь, когда он будет думать о них, об их экспериментах, глаза будет растирать кровавая пелена воспоминаний, а вместо сна его всю жизнь будут преследовать такие же кровавые кошмары. На душе навсегда застынет животный страх и неконтролируемая ярость. Про всепоглощающие тоску, боль и грусть лучше промолчать вовсе. Раньше, первое время в заточении у Экстранео, пока не начались те опыты, после которых он испытывал такую боль, будто в каждую его венку влили раскаленный свинец, и физическая боль заглушала душевную, каждый раз закрывая глаза, Тсунаёши видел дом, охваченный пламенем, и... безжизненное тело дорогого человека, смотревшего своими, такими же, безжизненными и стеклянными глазами на него (или сквозь?), а рядом росла алая лужа ещё тёплой крови. Дедушкиной крови. От этих скверных воспоминаний он не мог сбежать, они преследовали его. Он не мог от них скрыться, отдохнуть от своей памяти, даже во сне, ведь сна-то и не было, только кошмар. Там и наяву. — Мафиозная сильнейшая семья родом из солнечной Италии. Она существует уже десять поколений, сейчас в кресле босса сидит Тимотео. Также есть Альянс — это союз Крупных и Влиятельных мафиозной семей, а их негласный лидер — Вонгола. К сожалению, сейчас это не то, что мы с друзьями основали, а лишь её жалкое подобие. Изначальной целью Вонголы была защита обычных граждан, наказание убийц и поддержание порядка среди всей мафии. Мы хотели напомнить её, мафии, предназначение — помощь простым людям спастись от знати. Но наши мечты о лучшей жизни продлилось недолго, — если начал он с огромной гордостью за своё детище, то в середине речи он уже говорил с грустью, болью и усмешкой над своими ранее наивными планами. — Мафия? — спросил Тсунаёши, смотря на предка. Теперь по его глазам можно было сказать, что пережил он немало испытаний и ошибок, а раньше перед 27-ым был просто непонятный образ с веселым нравом и таинственной улыбкой. Видимо, те события, о которых вспомнил Джотто, были не более радужными, чем те, которые грузом давили на плечи Тсуны. — Да, она самая, — теперь уже более серьезно и сосредоточено сказал Примо Вонгола. — Кстати, лучше ты узнаешь это сейчас от меня, Экстранео, те, кто тебя... держали в заточении, тоже мафиозной семья, но, поверь, не все из мафии такие твари, — последнее слово уже выплюнул златогривый, с ненавистью смотря в белый пол, будто там были изображены лица тех жестокий ученых, — хотя и таких там предостаточно. И многие из них хотят тебе смерти. Поэтому я помогу тебе управлять тем пламенем, которое у тебя есть, — и он сделал какой-то непонятный знак, показав шатену в район груди, но после неожиданно мягко продолжил: — Мы с тобой похожи, Савада Тсунаёши. После ты поймешь насколько, но... прошу, не повторяй моих ошибок. Не надо слепо доверять друзьям, особенно если они ими не являются. Но не закрывайся при этом от своих товарищей, которые любят и ценят тебя, — Джотто мягкой походкой подошел вплотную к Тсуне и, встав на колени, подняв голову, заглянул в глаза мальчику (Джотто не дылда, а Карамелька не карлик :д), обнял. Тсунаёши пребывавшим в неком ступоре от слов мужчины, неуверенно обнял его в ответ, уткнувшись носом в складки рубашки. От неё пахло такими-то травами и самим Джотто. Тот, почувствовав ответные объятия, прижал мальчика ещё ближе, так чтобы практически зарыться кончиком носа в волосы Тсуны и губами быть напротив пушка паренька. А самому пареньку захотелось расплакаться от счастья, и, не слушая хозяина, глаза сами заслезились, и несколько капелек скатилось со светлых ресниц и медленно покатились по щекам. — Мой милый, милый дечимо, запомни я всегда буду рядом, поэтому не вздумай чувствовать себя одиноким, хорошо?— прошептал в самое ушко Примо, улыбаясь. — До встречи, мы ещё увидимся, не скучай, Тсунаёши, мы ещё встретимся, — успокаивал Вонгола крепко обнимая паренька, ощущая как намокало от слез плечо пиджака. Если бы у них спросили, почему один из них плачет, а другой улыбается, крепко обнимая друг друга, — они бы и под страхом смерти не смогли бы ответить. На кровати, в личной больнице семьи Мельфиоре, распахнул глаза Савада Тсунаёши, очнувшись от двухнедельной комы.