Без судьбы

Здесь темно и сыро, пахнет гнилью, сыростью, плесенью, в углу давно валяется ворох убитых временем газет. Я собирал их, чтобы не отставать от времени, быть в курсе событий, но зачем мне это теперь?.. Давно уже нет мира. Такого, как привыкли видеть его многие, и я, несколько лет назад – надоевшие тучи, серый, темнеющий под дождём асфальт, голые деревья. Или лучи солнца, суховей, пожар. Даже тепла нет! Ничего не чувствую. Я слепну. На противоположной стене кровавые разводы. Сырость испортила мою картинку. Давно, когда я попал в ловушку, с ранами на руках, ногах и спине, мои пальцы, чтобы не забыть, нарисовали лицо. Моей мамы. Она должна была улыбаться, но умерла с криком на губах. В тот момент в моём сердце поселился бесплотный хищник – он сжирал меня по кускам, оторвав сперва слух, затем несколько пальцев на ногах, и, наконец, отбирал зрение… конечно же, не совсем мой враг был призраком. Это воплощение всего, что может быть плохого в человеке. Война. Отражение мира в военных действиях делает заметным все, что надо – жестокость, желание убивать, маниакальная жажда выжить, не заботясь о чужой шкуре… Война касается каждого из нас – испытание, показатель поколения, выращенного на потребительстве. А что остаётся маленьким, почти ничего не понимающим существам? Ждать. Думать, почему большие, взрослые дяди и тёти сражаются за пахнущие краской бумажки. И боятся, смущенно подсчитывать время, время до конца. Мой отец ушёл, мрачно взвалив рюкзак на спину. По его решительному лицу, зло сведённым бровям, я понял: он так просто не сдастся. Мать же, еле сдерживая слёзы, слушала его наставления. Помню, как он подошёл ко мне и, с неожиданной улыбкой, похлопал по плечу: «Ты так вырос, а я даже не заметил. Защищай маму… я вряд ли вернусь. Береги дом, если понадобится, бегите. Отныне ты – мужчина, глава семьи, выполняй свой долг». И он ушёл. Мы больше его не видели. Через месяц пришла похоронка. Я помню, как мать взвыла и упала на колени, сжав в маленький комок грязную бумажку. Небо было серым, воздух мутным, наполненным гарью… где-то за горизонтом слышались громыхания орудий. А ночью наш дом обстреляли. По наставлениям отца я собрал всё необходимое для себя и мамы; двинулись на защиту в большой город. Названия не знал, читать плохо умел... но указатели точно показывали, куда идти. На второй день, холодные и голодные, нарвались на врагов: это были партизаны. Они сразу нас заметили, молча наставили ружья. Их было двое, оба, на вид, подростки. Грязные, до ужаса худые, никчемные и попавшие на большие разборки, как и все мы. В глазах… пустота. Бесстрашие. Они просто боролись за свою жизнь. Когда нас с матерью взяли в плен, то рассудок помутнел. Исказилось восприятие, казалось, что всё происходит во сне. Хотелось верить, что где-то светит солнце, где-то там, где нет взрывов мин… На переправе через небольшую речку нас нашли наши солдаты. Началась бойня. Крики. Визг пуль. Я всё время смотрел на наших освободителей: их героические лица, уверенные движения, они будто летали… словно крылья за спиной. Но что-то пошло не так, время остановилось, произошёл большой взрыв. Меня отбросило, головой я ударился об дерево и потерял сознание. Видимо, ненадолго. Открыв глаза, быстро сбросив с лица грязевые комки, которые словно хотели врасти в меня, я поглядел на речку. Там стояла шеренга. С ружьями наготове; перед ними – скукоженная фигурка, в знакомых лохмотьях. Руки безучастно висят, белые, голые, в кровавых подтёках. Из шеренги вышел главный, я это понял по значку: он поднял руку. В ней был платочек, с чёрной вышивкой по краям… он взмахнул и рывком опустил руку. Раздалась автоматная очередь. Крик, протяжный… тоскливый… мама, падая, повернулась ко мне лицом, словно зная, что я позади неё. На губах застыл ужас, мольба, моё имя. Я хотел бежать к ней, исцелить своим теплом, но, внезапно, за плечо меня схватила тяжёлая рука и потащила вглубь леса. Сердце билось, как птица в клетке. Кажется, позади нас раздавались крики и выстрелы вслепую… я посмотрел на своего спасителя. Широкая спина, выделяющаяся на фоне плаща, не очень громко топающие кирзовые сапоги, капюшон упал, и стала видна шапка, торчащие, запачканные грязью и кровью светлые волосы. Я не поспевал за солдатом: он держал мою маленькую ручку очень крепко, боясь выронить. В итоге, ударившись о внезапно возникший на дороге камень, я потерял сознание. Автоматная очередь гремела в ушах. В сознание мой мозг пришёл уже в этом подвале. Там ничего не было, как и сейчас – четыре отсыревших стены, плесень, маленькое подвальное окошко, едва пропускающее свет… Миска с водой. Маленький кусочек хлеба, чтобы не умереть слишком быстро. Ко мне никто не приходил три дня, ночью третьего железная дверь распахнулась и ввалилась санитарка. Она окинула помещение косым взглядом, цыкнула и подошла ко мне. Резким движением подняла меня. Я молчал. Она быстро осмотрела мои руки, прощупала рёбра, проверила рефлексы, фонариком посветила в глаза. Щёлкнула по лбу. - Кто таков будешь? Живей. Меня переклинило. Перед глазами мать, уходящий на войну отец, враги, спина солдата… - Быстрее. Я на обед опоздаю. Или язык выпал? Она хихикнула, затем хрюкнула – повисла тишина. Наконец, сглотнув, я ответил. - Михаил Шимин, Жил за речкой, неподалёку оттуда, где нас с мамой …– Тут у меня полились слёзы. В горле запершило, в голове застучало. Санитарка хмуро нависла надо мной, будто желая ударить. Взяв себя в руки, я продолжил – Точно не скажу, где мы жили… за речкой… за столбами. Там еще скобы. Чугунные… - Санитарка захрипела, злобно скривив лицо. – Мой отец ушёл на войну, но нам с мамой пришла похоронная… мама… мою маму расстреляли. Мне одиннадцать лет. Я сирота. Кажется, санитарка удовлетворилась ответом, сплюнула на пол и вышла из помещения, где меня держали. Плен это был или спасение? До сих пор не решил. И вот, я, голодный, с израненным и полусгнившим телом, сижу на ледяном бетонном полу и наблюдаю картину ангельского явления. Тёплые, мягкие лапки. Пушистый коротенький хвостик. Крохотный розовый носик, ушки с кисточками. Серая шёрстка в чёрную полосочку. Маленькие, округлые жёлтые глазёнки, с любопытством смотрящие в мои, большие и голубые глаза. Он мурлыкал, тёрся о мою руку, смешливо подёргивая ушками. И я улыбался. Верно, бог послал мне его… прямо из ада. Котёнок попал ко мне через окошко, ночью я услышал тихие шорохи, посмотрел на свет – и увидел тень. Он всего лишь спасался от страшного обстрела, хотел жить хорошо, с мамой… как я. Перед войной все равны. Каждый может погибнуть, но это не значит, что невозможно никого спасти. Я поступил так, как посчитал нужным: открыл окошко, затащил к себе в подвал котёнка, напоил его, накормил никчемной едой, которая у меня осталась. Он имел право на жизнь, как мой отец, мать, и то воинство, что погибло, сражаясь за свободу. Но нам обоим так не хватало воздуха и ветра, травы под ногами, озёр, тёплых объятий… Просидев много часов без сна с котёнком, я научился у него не унывать. Смотреть на каждую деталь нашего маленького мира с любопытством: ползал по бетонному полу, разглядывая каждый островок плесени, разобрал кипу газет, которые мне приносили… которые я хранил, как память, как надежду. И так, однажды, когда я играл с котёнком в догонялки, открылась железная дверь. Сперва до моего сознание не дошло, что произошло событие, которого я ожидал достаточно долго, но когда осознал это, то посмотрел на открывшийся тёмный мир. В двери стояла та самая санитарка, держа в руках баночки и бинты. Котёнок тут же побежал к ней, наивно желая исследовать нечто новое в его жизни. Я среагировал мгновенно, но санитарка оказалась быстрее. Она занесла ногу над комком, чтобы убить. Моя реакция – защита; я рывком толкнул санитарку. Её тяжёлое тело плюхнулось на склизкую стену. Не теряя времени, я схватил серого непоседу и вылетел наружу. В мир. Ступеньки под моими ногами оказались отбитыми, разрушенными, шаткими – прыжками, с живым тельцем в руках я мчался наверх, к свету. Наконец, заветная дверь. На ней значок: «Убьёт». У меня это вызвало улыбку, а вот котёнок запищал, тревожно, но доверчиво потёрся о мои ладошки. Ногой толкнул преграду: дверь отлетела легко, порыв ветра помог мне. Босыми ступнями я ступил на холодный, мокрый асфальт. Вокруг – пусто, людей нет, будто все затаились, ожидая, когда мы с котёнком выйдем… малыш замурлыкал, подбадривая. Мне стало нечем дышать, заморосил мелкий дождик, серое, стальное небо давило пластиной. Прислонившись спиной к зданию, в подвале которого держали, я осмотрелся. Дыры от снарядов повсюду, дома напротив разрушены, бесцветно струился туман… почти бесцветно. Наконец, ступор прошёл и я медленно, огибая осколки стёкол, направился вдоль улицы, у самого её края. Стал слышен нарастающий гул. Котёнок тихо запищал. Нервно мой взгляд стал искать спасение. Вот оно – подъезд почти целого дома. Хотя, даже мой окоченевший разум понимал, что, скорее всего, в него снаряд и полетит. Но что оставалось делать? Хотелось спасти кроху. В доме оказалось довольно-таки тепло, словно в нём кто-то жил. Я тихо поднимался по лестнице, намозоленными ногами ощупывая пол, мимолётно оглядывая уголки лестничных пролётов, надеясь найти пищу. Наконец, добравшись до последнего этажа, стало видно небо. Такое же мертвенно-стальное. Вход на крышу не был ничем загорожен, я без труда вышел на серое «плато». Ветер тут же с удовольствием пробрался под мою одежду, даже пытался выхватить кроху… Но я прижал комок к себе и подошёл к краю. Моему взгляду представилась картина. Пустыня. Черные, серые, белые обломки, разбросанные на огромном пространстве. Кое-где шёл чёрный и жёлтый дым, но ни на одном клочке не было людей. В этот миг я понял, что стою на здании, которое осталось целым во всём городе. Большом, неприступном. В который мы с мамой направлялись за защитой. И все дома, что показали свои скелеты сразу же, после того, как мы с котёнком вышли из подвала – единственные сооружения, про которые ещё можно сказать, что они были домами. Тут мне пришла мысль, простая, но больно резанувшая по сердцу. Хорошо, что мать расстреляли там. Она бы не погибла здесь, в пустыне, будучи простой мишенью. Котёнок ткнулся носом мне в ладонь. Я глянул в его испуганные, но любящие глаза. Дрожащей рукой потрепал ушки. Приблизил его к самым своим глазам, чтобы запомнить каждую его шерстинку, посчитать, сколько у него усиков… он лизнул меня горячим языком в нос. Я улыбнулся, а он замурчал. Гул над нами нарастал. - Прости меня, малыш, - еле слышно прошептал я. – Я не уберёг тебя от этой войны больших, злых людей… мне стыдно. За них всех. Надеюсь, мы попадём в твой пушистый рай. А там будет твоя мама, успокоит и обогреет, и моя мама. Они нас защитят… Я верю в это.