Если бы

У Слепого тонкие губы с иссушенной, растрескавшейся кожицей, которая лопается, выпуская наружу капельки крови, когда он улыбается. Даром что Слепой почти никогда не улыбается. Если только оставаясь в одиночестве или с теми, кому доверяет. В последнее время он не доверяет никому. Оттого видеть его улыбку особенно странно, но Сфинкс старается ничем этого не выдать. Он, как загипнотизированный, смотрит на шевелящиеся губы, но не слышит срывающихся с них звуков, не разбирает слов, только следит за тем, как они обретают цвет из-за выступивших капелек. Слепой хмурится, явно недовольный тем, что Сфинкс опять его не слушает, облизывается, невесомо касается трещин. Слепому не нравится, как топорщатся надорвавшиеся ошметки, поэтому он прихватывает один за край и резко дергает, отрывая от губы. На его месте тут же начинает сочиться кровь, уже не по капле, а набегая так, что кажется, еще мгновение — и потечет по подбородку. Слепой собирает ее языком, а потом вытирает рот рукавом, не заботясь о том, что на грязно-белой ткани свитера останутся ярко-красные разводы. Он снова что-то говорит, то и дело замолкая, чтобы втянуть губу в рот и слизнуть новую порцию алого. Сфинкс не может сосредоточиться ни на чем другом, ему хочется провести по губам Слепого чуть вспотевшими от волнения пальцами, чтобы ранку щипало и пекло, чтобы она покрылась корочкой, став на время единственным ярким пятном на бледном, практически бесцветном лице. Сфинксу вообще много чего хочется сделать. Провести подушечками пальцев по векам, от внутреннего уголка глаза к внешнему, огладить виски, коснуться ресниц, зная, что они не дрогнут, потому что Слепой не испугается и не сморгнет. Сфинксу хочется запутаться ладонью в длинных темных волосах, сжать в кулаке пряди, оттянуть назад, чувствуя сопротивление и непокорность. Хочется мазнуть большим пальцем по горлу, очертить ключицы, надавить на ямку между ними. Хочется стиснуть запястья до боли, чтобы остались синяки, чтобы участился пульс, чтобы задрожали руки, а потом целовать вздувшиеся вены и сгиб локтя. Сфинксу хочется понять, какой Слепой на ощупь, приятно ли его обнимать, как он реагирует на прикосновения, становится ли живее, остается ли таким же отстраненным и холодным. Сфинксу хочется знать. Слепой поднимается и собирается уходить, от улыбки не остается ни следа, на лице застывает маска отчужденности. А Сфинкс беспомощно смотрит ему вслед, проклиная себя на чем свет стоит за то, что так и не прислушался к его словам. — Слепой, — голоса почему-то нет, а хочется кричать, хочется догнать, схватить за плечи, развернуть к себе и… Слепой останавливается, ожидая, что скажет Сфинкс, но тот, лишь обреченно вздохнув, качает головой: «Нет, ничего». — Мы еще поговорим об этом. Когда ты будешь готов слушать, — в голосе нет ни единой эмоции, Слепой бесшумно исчезает за дверью. Сфинкс злится. Ему хочется со всей силы ударить стену, хочется разбить в кровь кулак, содрать кожу с костяшек. Ему хочется чувствовать боль. Физическую. В руках. Но он чувствует другую, разрывающую изнутри, выламывающую ребра, сдавливающую в тисках сердце, изматывающую душу. Сфинкс ненавидит себя за то, что не в состоянии прикоснуться. Сфинкс верит, что, если бы мог взять Слепого за руку и повести за собой, тот бы пошел. Сфинкс старается не думать о том, что Слепого больше нет. Через год, за день до очередной даты, прошедшей со дня выпуска, он придет опять, будет улыбаться и что-то говорить, но Сфинкс снова ничего не услышит.