Его руки оживляют

Его руки озаряют предметы, затемняют их больше, Оживляют их, убивают. - Жан Жене, Рыбак из Ле Сюке ------------------ Можете не сомневаться, Стайлз держит себя в руках, пускай даже это его первый гон. Стайлз… справляется. Прекрасно. Прекрасно справляется. И вовсе не сходит с ума, даже если, судя по ощущениям, у него стоит уже как одиннадцать миллионов часов, и мозг вытекает через уши. И справляется Стайлз, потому что не пошёл в школу. Где девочки… и мальчики… и всяко-разные поверхности… и парты… и всё остальное. И запахи. Люди по дурости сосутся во всех укромных углах, источая тяжёлый, приторный, влажный аромат, чертовски похожий на запах тропического цветка (но только в воображении Стайлза, ведь сам он в тропиках никогда не бывал). Или, может, так пахнет в дизайнерской оранжерее миссис Арджент. Которая испугает кого хочешь. («А ещё она сексапильная», – шепчет та отвратительная, предательская часть разума, которую приходится заткнуть силой воли. Сейчас на суждения собственного мозга полагаться нельзя, и Стайлз прилежно старается не думать о миссис Маккол… или о её униформе… или о её… о, бля, нет… Нет!). А ещё он пока в себе, потому что старшего Стилински нет дома. Вряд ли Стайлз не рехнулся бы, объясняя, почему у него стоит… Прямо перед отцом. Это… так ненормально, аж до тошноты, правда от мыслей о блевотине тоже хочется кончить. В организме Стайлза словно всё разъединилось и теперь любое ощущение, любой позыв, включая ужас, засевший внутри, и желание повеситься из-за отвращения к самому себе – от всего этого охота трахаться, во что-нибудь пихаться и кончать до взрыва мозгов. Очень жаль, что у него нет девушки. Вроде Лидии. Или бойфренда. Вроде Дэнни. Или друга, как Скотт, который… нет, фу, гадость. ГАДОСТЬ. Даже сама мысль об этом заслуживает капслока. Не то, чтобы Стайлз подумал о Скотте как-то… Не подумал. Ни капельки. Ни разу. Этого не происходило, так сказать, «не-случай» в пространственно-временном континууме, который ничуть не потревожил материю нашей вселенной. Физика. Нужно думать о физике, о математике, о всех тех предметах, которые он на дух не переносит, о каждом грязном, лысом учителе, которого он ненавидит, вот только… Ой, нет-нет-нет, чёрт, вот ерунда, стоит только подумать о ком-то и члён дёргается словно сам по себе. Дыши. Дыши. Всё… нормально. Нужно очистить сознание. Как йогу. И не думать ни о ком, особенно о том оборотне, об которого члену хочется думать больше всего, хочется тереться больше всего, на которого хочется кончить больше всего, да так, чтобы сперма текла по кожаной куртке. Стайлзу хочется оседлать ноги оборотня, обтянутые джинсами, когтями царапать идеальные, огромные, словно глыбы, плечи. И он… мастурбирует. Вот прямо так, мастурбирует, прижавшись лицом к половицам, сбросив трусы. Но пол не холодный, а жар не уймёт, не жёсткий - даже не поранишься, не такой неумолимый, чтобы остановиться… Нет, нет, обещал же себе не дрочить, всё равно в одиночку ему не кончить. Вот дерьмо, Стайлз точно сойдёт с ума, но всё равно опускает руку вниз, не может остановиться, и из члена льётся столько предсемени, что он в ней буквально тонет, и скулит, желая, чтобы ему дрочил кто-то другой, чтобы кто-то другой воспользовался всем этим, воспользовался им… … Только не… Только не хозяин обуви, которая вдруг появляется у двери, но именно о нём Стайлз только что думал, об этих одетых в джинсы ногах, об этой кожаной куртке, о сражающем наповал запахе лосьона после бритья, земли, кроличьей крови, запахе самца. Его самец. Его Альфа. Но Стайлзу нельзя так думать: он лишь омега и просто… некто, попавший в стаю Скотта довеском. Вот потому с гоном он должен справиться в одиночку. Доказать всем, что сможет пережить его сам, доказать - он не бешеная собака и запирать в доме Хейлов его не нужно. Не нужно отсылать в бордель в захолустье, чтобы какая-нибудь особенно невезучая шлюха «позаботилась» о нём, пока он не съехал с катушек и не перерезал весь город. У Скотта есть Эллисон. У Джексона - Лидия. У всех, кроме Стайлза, кто-то есть, и ему трудно переварить даже мысль о том, что они узнают, будут жалеть… Дерек будет жалеть. Блядь. Дерек пришёл. Дерек пришёл и смотрит на Стайлза, полуголого, на полу, мастурбирующего, который не в силах остановиться, не в силах повернуться, спрятаться, прикрыться… – Надо было мне сказать. Голос Дерека… как голос Дерека, и Стайлз, дёрнувшись, выстреливает членом струйку предсемени, пачкая костяшки пальцев. – Я… я… - Ш-ш-ш. Дерек приседает, кладет ладонь на ногу Стайлза… Чёрт, чёрт, как же хочется кончить, как хочется… Стайлз кончает, дрожа всем телом. Сперма попадает на рубашку Дерека, но тот не моргает и глазом, лишь тянет к себе… Тянет к себе за лодыжку и, чёрт, у Стайлза опять встаёт… - Не... Нет, пожалуйста. – Надо было сказать мне, – повторяет Дерек неумолимо и кладёт руку на внутреннюю часть его бедра. Стайлз не может перестать дрожать, не может перестать задыхаться… – Нельзя пережить первую течку в одиночестве. - Не… Не нужен мне трах из жалости. - Значит, так ты на это смотришь? – в голосе Дерека, похоже, прозвучало неподдельное любопытство. Он вдруг расстёгивает ремень, пряжка со звоном ударяет о пол, и Стайлз вскидывает голову, смотрит, как в полутьме блестит металл - источник этого ужасного звона и вторящего ему эха… И кончает, снова… Теперь у Дерека вся рука мокрая, мокрая от спермы, и глядя на это, чувствуя запах, Стайлз, теряя все мысли, толкается бёдрами… Нужно сказать нет… Ему вроде нужно было что-то сказать… – Так тихо ты себя ещё никогда не вёл, – бормочет Дерек чуть отвлекаясь, чтобы высвободить ремень и прижать его к губам Стайлза. – Прикуси, – велит Дерек и давит сильнее, пока Стайлз не сдаётся. – Кусай. Стайлз что-то неразборчиво бормочет и кусает, ведь так приказал Дерек, его альфа, и как бы не хотелось вырваться, отказаться невозможно… – Знаешь, зачем? – интересуется Дерек чуть ли не с ленцой. Стайлз не в силах ответить, он может лишь корчиться, царапать ногами пол, и как же противно во рту вымок ремень… Нужно кончить. Кончать бесконечно… – Ты зайдёшься криком, – рука Дерека на ощупь какая угодно, но только не мягкая. – Вот зачем. Чтобы ты перебудил всю округу. Хорошо ещё, что твой отец на ночном дежурстве. Слова теряют смысл. Стайлз чувствует лишь прикосновения Дерека, самого Дерека и то, что у него тоже стояк… можно понять по запаху. Стайлз раздвигает ноги. Точнее, они раздвигаются сами, чуть ли не по собственной воле, Стайлз уже с трудом понимает, что и почему происходит. Он выгибает спину, так что теперь похож на шлюху, на сучку в течке, которая преподносит себя на тарелочке, раскрываясь как можно шире, демонстрируя свою дырку. Ведь так Дерек учует, захочет оттрахать… Униженный собственным поведением Стайлз утыкается лицом в пол, краснеет, слёзы наворачиваются на глаза… – Нет, нет, – голос Дерека звучит нежно. И Стайлзу хочется уничтожить его, виновника своего такого поведения, за эту нежность, за то, что вообще пришёл. – Не сейчас… Не так. Сейчас ты не можешь… Не может что? Выплюнуть ремень и попросить? Умолять? А как хочется, как необходимо. Но отдан приказ вцепиться зубами в этот чёртов ремень, и Стайлз повинуется, не может ослушаться, пускай даже ему не терпится взвыть в нескончаемом призыве «трахнименятрахнименятрахнименя», или даже толкнуть Альфу на спину, сорвать с него джинсы, насадиться на член… – Стайлз. Слушай меня. Он не может, не может. Его тело двигается инстинктивно, трахает воздух непристойными, отрывистыми толчками. – Прекрати. Внезапно на живот что-то давит, и Стайлзу требуется секунда, чтобы понять – это рука Дерека с распластанными пальцами, Дерек прижал его к полу, и… Стайлз рычит, просто не может сдержаться, клыки выходят из дёсен медленно, с болью. Дерек хочет его. Дерек хочет его, наверное, по каким-то своим, вожака стаи, соображениям. Может, просто из-за сочувствия, даже если и так - он может трахнуть Стайлза. И не трахает, и как же хочется знать почему… - Замри. Замри, – говорит Дерек безжалостно, с оттенком властности, глаза горят красным, и он… Он такой красивый, он… Стайлз замирает. Замирает, прижавшись бёдрами к полу, и он больше не в силах двигаться, не в силах… Будь проклят Альфа и его садистские приказы! – Стайлз. Я позабочусь о тебе. Обещаю. «Трахни меня, ублюдок» - единственное, о чём думает Стайлз, и не такая уж это и великая просьба… Только бы Дерек проник в него, вколачиваясь каждым движением, кончил в него, пометил... Только бы Дерек причинил ему боль, покрыл всё тело синяками, убил его, вонзив клыки в глотку… «Убей меня» - думает Стайлз, и в его словах нет смысла, но есть правда, и он надеется, Альфа его, мать вашу, слышит. «Убей меня. Убейменяубейменяубейменя, оттрахай меня…» Дерек оскаливается. Глаза сверкают красным, и он смотрит так, будто… Будто хочет того, что просит Стайлз, будто хочет причинить боль, разорвать на куски… Но потом взгляд Дерека проясняется, он сощуривается и, мать вашу, убирает клыки. – Жадная, маленькая сучка, – бормочет он и улыбается той самой улыбкой, которая однажды ошеломила Стайлза, дала понять, что Дерек, став Альфой, изменился, как изменяются все они. Низкий, протяжный скулёж вырывается из горла Стайлза… – Молодчина. Молодчина, просто… Не двигайся, и я всё сделаю. И он давится собственной слюной, когда Дерек оказывается внизу, берёт руками его под колени, разводит их ещё шире, шире, так что связки в бёдрах чувствуются так же, как и невыносимое, острое, туго натянутое желание. – Твой запах… - произносит Дерек, задевая волосами внутреннюю часть его бёдер, дыханием согревая, смачивая член. – Я везде узнаю твой запах. Но не сейчас, когда…. Чёрт, какой ты… И хочется поддаться… «Поддайся же!» – этого сказать нельзя, зато можно стонать, и Дерек правда хватает его посильнее, так, что останутся синяки, круглые на ноющей, изменившей цвет коже, к которым Стайлз будет прикасаться потом, когда всё кончится, и можно будет вновь дрочить. – И однажды, когда ты вырастешь… Ты ведь ещё ребёнок… От этих слов Стайлз одаривает его дерзким взглядом. Блин, у детей не бывает стояков… Ладно, бывает, но… Блин, блин! Дерек дышит на его член. И… – Фр-р-р, – бормочет Стайлз, когда ему хочется крикнуть. Дерек берет в рот его член. Обхватывает основание ладонью (грубой, в мозолях, своей сухостью причиняющей боль) – самой лучшей (худшей) заменой руки Стайлза, но теперь кончить трудно и… У Дерека во рту так жарко… Стайлз чувствует его щетину. Как она трёт, словно наждачная бумага, а следом – лижущее пламя языка… Он что-то бормочет и… как же хочется толкнуться бёдрами, так хочется, но нельзя - Альфа велел не двигаться… Дерек убирает рот. Стайлз скулит, но потом ему словно голову отсекают, ведь теперь на члене нет и руки Альфы, но внезапно, со скоростью падающего топора, он кончает… Кончает так, будто из него что-то рвут. Давясь ремнём, он кричит, всё его тело бьётся в судорогах, сперма льётся на оголённый живот, впитывается в задранную на груди майку, падая на хлопок крупными каплями тёплого дождя. – Хорошо, хорошо, – говорит Дерек. – Ещё раз. И снова принимается за дело. Опять, с прежним жаром и безупречностью. Хотя нет, на этот раз лучше… Дерек сосёт и это смерти подобно. Стайлз не знает, что чувствуешь, когда умираешь, но если это именно то, что сейчас происходит, то пусть уж Альфа его убьёт… Ладонь тоже возвращается, придерживая его без конца дрожащий, сочащийся член и, блядь, на этот раз, судя по звукам, влаги ещё даже больше, чем раньше. Он кончает сразу же, как только Дерек отстраняется, Стайлз дрожит, беспомощно и бездумно… Эта бесконечная череда - ладонь, рот, ладонь… Кончать с каждым разом всё труднее – сознание словно заволакивает темнотой, больно. И наконец хочется остановиться… Кожа на члене ноет от боли, будто под плотью раскаленная металлическая проволока, которую сантиметр за сантиметром вытягивают из него. Боль адская, но труднее не кончать, не кричать, не рыдать; глазные яблоки кипят в его собственных слезах, разбухают, превращаясь, судя по весу и плотности, в нечто наподобие камней, опухло всё тело, перегреваясь в заведомо проигранном сражении, потея в волнах агонии, которая будто никогда не утихнет. И Стайлз всё равно кончает, так много раз, что теряет счёт, тонет в тягучем запахе собственной спермы, задыхается в нём до тошноты… В животе крутит внутренности, по горлу, где уже и так стоит кислота, поднимается желчь. – Ещё раз, – произносит кто-то голосом, обволакивающим как дым, и скрипучим, будто кто-то ведет когтем по стеклу. – Ты справляешься, справляешься… «Чёрт, нет, ничего подобного» - Стайлз слышит собственные всхлипы… И Дерек снова внизу. Но на этот раз из Стайлза ничего не рвут, он не кончает. Член дёргается, натёртый до боли, и, судя по ощущениям, чуть ли не стёртый в кровь, но спермы нет, и яички болят словно свежие синяки. Он… Темнота Он... Темнота – Стайлз. Стайлз! – Хфр… Ххх… Дер… Ремень вываливается изо рта. О, чёрт, ослушание… – Очнись. Очнись… – Про… прости… – Не надо. Молчи. Дыши. Просто дыши… Стайлз дышит, моргает, глядя на потолок, который искрится, волнуется, как море ночью, как заплатка звёздного неба, как… Лицо всё мокрое, и не понятно, чем пахнет – то ли спермой, то ли слезами, то ли слюной… Теперь, когда рот ничем не занят, Стайлз пускает слюни на себя… Его член, мать вашу, стёрся… И Стайлз чувствует себя невесомым. Чистым. Опустошённым. Свободным. Чувствует… Как его гладят по голове. Альфа смотрит на него сверху вниз. – Привет, – говорит мягко Дерек, вот только голос у него не как у Дерека. Как у парня, который отсасывал… сколько раз за сколько часов? Сколько уже времени? Может, отец дома? Чёрт! – …ривет, – хрипит Стайлз и оглядывается. Стайлз снова чувствует себя человеком. Очень… липким человеком, в чём-то вымазанным. – Отец подумает, я устроил оргию, – наконец выдаёт он, хотя ему так и не удаётся справиться со своим вышедшим из строя голосом, звучащим по-прежнему странно, надломлено, как-то неровно. Дерек фыркает. – И будет прав. Ха-ха. Стайлз, наверное, рассмеялся, если бы не странное чувство, от которого сосёт под ложечкой - будто он на самом деле только что лишился девственности с Альфой и ещё так ужасно, что вряд ли уже когда опять захочет трахаться. Дерек тут не виноват, он просто помогал, но от осознания этого младшему Стилински ещё хуже, ведь ему даже не с чем сравнить, нечем утешиться, нечем убедить себя, типа «Эй, на самом деле секс – прекрасная штука. Правда, не всегда». Если гон всегда проходит так ужасно, как оборотни умудряются размножаться? Для них нужно создать монастыри. Может, такие где-то и существуют. Сколько лет Дерек живёт без пары? Он, наверное, овладел дзеном по воздержанию, или как оно там называется. А возможно, Кэйт так разворотила ему душу, что Дерек заставил свой гон пропасть навсегда. Или, скорее всего, Альфа просто запирается и разносит к чертам стены собственного дома. А теперь ему придётся поступить так с собственной курткой. Чёрт! Стайлз, убогий ты ублюдок, ты же испортил ему куртку. И химчистку оплатить нет возможности – вся зарплата за этот месяц уже потрачена. Дерек зовёт его. Быть может, у Стайлза трясётся голова. Быть может, он дрожит, или ему просто хочется, но на это просто нет сил, и эта дрожь – она существует. Где-то под его кожей. В венах. В крови. – Всё будет хорошо. Да, точно, всё будет хорошо. Подумаешь, рана не глубокая. Просто… Он смеётся. Сипит, наверное, и, чёрт, казалось, слёз уже нет, но кто бы знал, вот они опять… Дерек прикасается к его лицу, слегка проводит подушечками пальцев по векам, а потом садится. Стайлз лишь смотрит, икает, набирает воздуха в лёгкие, снова икает, старается вздохнуть… Он так устал, что с трудом остаётся в сознании. Дерек его раздевает. Стаскивает с него майку – руки Стайлза отказываются работать, зато гнутся с лёгкостью, - потом сгребает в охапку как щенка или ребёнка, и несёт на кровать. Младший Стилински шлёпается на неё пережаренным блинчиком. Руки и ноги свешиваются с кровати, пока Дерек не складывает их так, как надо. Будто Стайлз труп. Труп в чёртовом гробу, а Альфа – жуткий гробовщик, который собирается его гримировать. Да, с мозгом явно что-то не так. Даже когда Стайлз… А что Стайлз? Ветер из открытого окна холодит кожу. Как хорошо, просто прелестно, лучше не придумаешь. Становится ещё прохладнее, когда Дерек обтирает его найденной где-то салфеткой… Даже если помыться несколько сотен раз, даже если шкуру с себя содрать, запах останется. Лидия, Скотт и Джексон поймут всё тут же, когда Стайлз в понедельник явится в школу. Сегодня суббота, в запасе есть день. И этот день он потратит, желая никогда не знать первого гона, желая никогда не сталкиваться с Дереком Хейлом лицом к лицу, желая никогда не становиться оборотнем. – Прекрати, – говорит Дерек. Шепчет, на самом-то деле. – Прекрати думать. Тебе нужно поспать. Стайлз неразборчиво что-то бормочет, затем смыкает веки. Жгут непролитые слёзы, тело, которое ему уже словно не принадлежит, ноет. И нужно поспать, нужно… Ему нужен отец. Ему нужно побыть в одиночестве. Ему нужно… Ему нужно поспать. И Стайлз отключается почти сразу же, он едва-едва замечает, как оборотень, взобравшись на скрипнувший под ним подоконник, застывает на секунду и прыгает в ночь.