Косы

Вальдес смотрел на свою гостью и улыбался, подливая себе вина. — Я даже не знаю, как с вами общаться, госпожа адмирал, – весело сообщил он, отпивая кэналлийского. — Как с прекрасной женщиной или как с офицером. — Если мое мнение учитывается, то я предпочла бы обращение как к офицеру, — безразлично ответила женщина. У нее были светло-русые с проседью волосы, заплетенные в тугие косы и убранные в строгую прическу, светлые брови и почти прозрачные ресницы — и светлый серый взгляд, который мог бы обратить в лед, если бы обладал магической силой. Недавний недуг еще лежал тенями под ее глазами и не хотел покидать, как и болезненная бледность. Давно не молодая, но красивая той холодной красотой, которой красив заточенный клинок, прошедший множество битв и сейчас лишь на время спрятанный в ножны. Много ли женщин на Западном флоте? Хотя все равно можно было и не узнать, это легко, если поставить себе такую цель, но Вальдесу не дали схитрить. У нее красивое звучное женское имя — Офелия, и его вроде все знают, но ни у кого не повернется язык так к ней обратиться, да и сама она представляется сокращенным до грубого мужского имени. Она и тогда, в их первую встречу, представилась именно так: Олаф Кальдмеер, адмирал вражеского флота. И захотелось взвыть, ну неужели так сложно промолчать. И, судя по выражению лица, ее адъютант думал точно так же. Но есть те, кто всегда стоит слишком прямо, и это не исправить. Такие люди не гнутся, они могут только сломаться. Вальдес решил, что последнее ему точно не интересно. А вот вопрос, что сподвигло явно когда-то очень красивую девушку бросить все и посвятить себя морю, действительно будоражил воображение, как и многие другие. — Я слышал, что у северных народов есть обычай: девушка обрезает свои косы и дарит мужу. Почему-то длинные русые косы, плавно спадающие с кровати больной, так и стояли перед глазами Вальдеса. Если бы можно было их коснуться, то, наверное, ощущалась бы приятная тяжесть и мягкость. Но даже он знал, что тронуть волосы северной женщины мог только супруг, в противном случае это было бы равносильно насилию. Только в первые пару встреч ее волосы были не уложены в строгую прическу, но как только Олаф чуть-чуть окрепла и смогла привести себя в соответствующий вид, она тут же убрала все, что могло бы напомнить о том, что она женщина. В тот день, когда ей сняли бинты, врач сообщил Вальдесу, что стоило бы образумить женщину и не давать ей перетягивать свою грудь — это может плохо отразиться на ее здоровье, но тот лишь отмахнулся, понимая, что точно не пойдет с такими предложениями к адмиралу цур зее. Никогда. Но приставил к ней служанку, потому что, несмотря на свою преданность, адъютант, казалось, не понимал, что его адмирал — женщина. Это и восхищало, и поражало одновременно. — Да, у нас есть такая традиция, только не косы, — спокойно поддержала разговор Олаф. — Одну косу. До замужества девушки носят одну, а после — разбирают волосы на две и укладывают. У южан подобная негибкость традиций казалась бы смешной, но Вальдес отлично помнил, что когда приходил к больной, ее прическа распалась на две косы. Он усмехнулся и, поражаясь своей наглости, спросил: — Повезло бы тому мужчине, которому бы вы могли подарить свою косу, — он замер, ожидая возмущения или недоброго взгляда. Но ему легко и интригующе сообщили: — Я ее срезала и подарила давным-давно. Вальдес почти умирал от любопытства, желая узнать, кто тот мужчина, ради которого адмирал, пусть тогда и не в этом звании, но вряд ли с другим характером и силой воли, могла бы срезать волосы. — Наверное, мне не стоит любопытствовать, для кого вы могли бы сделать такое, — озвучил свою досаду он. — Отчего же, — улыбнулась Олаф, и Вальдес напрягся: ну не будет же она, в самом деле, изливать ему душу. — Это не тайна. — Тогда кто же этот счастливчик? — не скрывая своего волнения, спросил он. — Море, — был ответ. — Просто в пятнадцать я поняла, чего хочу всем сердцем, отрезала косу и бросила в волны. Вот и все. — Вы удивительный человек, адмирал, — восхищенно пробормотал Вальдес, представляя, как отреагировали родители на подобный порыв дочери, хотя, учитывая ее характер, она могла к тому времени уже сбежать из дома. Сильная, гордая и очень волевая женщина, и ведь можно было бы попытаться, подобно ее адъютанту, закрыть глаза на этот факт, да не выходило: слишком тянула к себе ее северная красота и русые косы, которые бы расплести да переплести своими руками… Он невесело усмехнулся, представив презрение в серых глазах, которое обязательно появится, если переступить черту. И вроде власть и ситуация позволяет, но нет. Лучше никак, чем так. — Вас что-то развеселило в моей истории, — нейтрально поинтересовалась Олаф, и Вальдес с удивлением отметил, что сегодня она позволила себе чуть больше вина, чем обычно, и сейчас наливала себе второй бокал, хотя в редкий вечер выпивала больше одного. — Я просто представил вас с короткими светлыми волосами, которые бы торчали во все стороны. Это было странно. Поверила или нет, но она кивнула, принимая ответ на свой вопрос. Что-то незаметно изменилось, и теперь она иногда улыбалась ему, охотнее шла на разговор и не отказывалась от предложения долить вина. С Олаф было очень много общих тем, с ней было легко и приятно, ее страшно было отпускать обратно, слишком сильно прирос за зиму Вальдес к вражескому адмиралу и уже, кажется, не представлял, что они скоро разойдутся по разные стороны. Если бы он мог — удержал бы. Если бы не знал, как все изменится, попробуй он применить силу. Когда пришло время переговоров, он подчеркнуто обращался к ней как к мужчине, хотя до этого позволял себе «забыться» и ввернуть в обращение фразу вроде «прекрасный адмирал» или еще каким-либо способом подчеркнуть, что совсем не забывает — перед ним дама. Сейчас же подобные «вольности» от других офицеров вызывали раздражение и желание вызвать на дуэль. А потом Олаф и ее адъютант уехали, и на душе стало до боли пусто. Только вино и догадливые ведьмы спасали от невыносимой тоски. Ведьма приходила каждую ночь, и можно было бы сделать с ней то, на что не было никакого права, но каждый раз сама мысль о том, чтобы раздеть адмирала, казалась кощунственной, и Вальдес, сидя на кровати, просто расплетал ее косы, перебирал пряди и укладывал. Ведьма голосом Олаф говорила, что можно больше, можно все, но что-то глубоко внутри шептало: нельзя, это подло, и сможет ли он смотреть ей настоящей в глаза после такого. Поэтому так ни разу и не приспустил рубашку на чужом прозрачном теле, ни разу не узнал, что там, под корсетом, утягивающим грудь. А затем как-то приутихла страсть, улеглось желание, и ведьмы заглядывали все реже, понимая, что он не собирается обманываться. А потом пришла весть о казни. Об отобранных регалиях и званиях и позорном повешении. И такая тьма застелила глаза, что только чужая пролитая кровь могла ее разогнать. Вальдес развернул свой корабль и пошел за тем, кто своей глупостью был почти союзником Талигу. Каждая новая смерть возвращала кусочек сознания и спокойствия, и когда все было кончено, Вальдес чувствовал себя вполне адекватно. И даже почти не злился: два-три десятка офицеров, отправленных в Закат, и можно считать месть свершившейся, и пусть будет спокойна душа его прекрасного адмирала в Рассветных садах. Но эта иллюзия разбилась вдребезги, стоило только подняться на захваченное судно тем, за кем оно гналось. Руперт, в котором не было и следа прежней юной легкости и только ненависть сквозила из глаз, и… Олаф. Радость от встречи улетучилась слишком быстро. Она похудела, постарела, а волосы были обстрижены так, что не достигали и плеч. Вальдес знал, что означают у северных народов насильственно срезанные волосы у женщины. Он усмехнулся и шагнул навстречу, приветствуя. Судьбе выживших с «Верной Звезды» теперь не позавидовал бы никто. Но все закончилось простой казнью и только офицерского состава, сложно было спорить с бывшим адмиралом, даже если хотел защитить ее честь — у нее другие моральные ориентиры. Что ж, воскресшей можно такое позволить. Хотя вырвавший ее из лап смерти Руперт тоже явно был недоволен слишком мягким решением. Он забрал Олаф к себе. Пока ситуация не изменится, пока в ее глазах пустота не сменится привычной твердостью, пока Руперт не поймет, что его адмирал — простой человек, женщина, и ей может быть плохо и больно. Что даже ее непоколебимая воля может сломаться. Олаф замкнулась в себе и никого не хотела видеть — это было страшнее обрезанных волос. И хотелось к ней прийти, навязать свое общество, но нельзя показывать свое право вламываться к женщине против ее воли. Главное, что жива, остальное можно исправить. Постепенно пустила, согласилась распить вина, кажется, повод был. Постепенно даже потеплел взгляд, и, кажется, можно было бы задать так сильно волнующий вопрос, но ведь все равно нельзя, и никогда не будет возможно. — Можете потрогать, — мягко сказала Олаф. — Что? — отвлекся от своих мыслей Вальдес и удивленно посмотрел на нее. — Мои волосы, — как-то грустно улыбнулась она. — Вы можете их коснуться. — А можно? — тихо спросил он самое глупое, что только могло прийти ему в голову. — Я слышал… Она покачала головой. — Можно, я же вижу, что вы давно этого хотите. Сказать «давно» — это не сказать ничего. С самой первой встречи он думал о том, какие они могли быть на ощупь. Почему-то он думал, что у Ледяной и волосы должны быть жесткие, как характер, но они были мягкими, теплыми и очень легкими. Они грели и легко щекотали пальцы. Он перебирал кончики прядей и думал, как безумно жаль, что нельзя зарыться в эти волосы лицом. — Это всего лишь волосы, — успокаивающе произнесла Олаф. — Вам не стоит так переживать. — Для северной женщины насильно срезанные волосы — позор, — высказал вертевшееся на языке Вальдес. — Все эти устои — пережиток прошлого, просто иногда с такими пережитками сложно расстаться. — Она положила ладонь на его руку. Бледная кисть с коротко стрижеными ногтями, слишком грубая для женской, слишком маленькая для мужской. Вальдес бездумно склонился и поцеловал ее пальцы, но быстро отстранился, кляня себя за беспечность и стараясь как можно четче запомнить прохладу кожи. Она решила по-другому: быстро схватила его за шею, удерживая, и поцеловала. — Не смейте сбегать, — строго заявила Олаф. Это было и безумно желанно, и страшно одновременно. Она открыто предлагала себя, и это будоражило. Но сама мысль о том чтобы так просто взять эту женщину, выбивала из колеи. Он слишком привык думать, что подобное просто невозможно, и теперь боялся, что все понимает не так. — Мы не можем, — возразил он. — Да как я вообще посмею? Она держала сильно — не вырвешься, и смотрела так, что за себя становилось стыдно, за то, что допускал подобные мысли, фантазии, за то, что мечтал дотронуться. — Вы — можете, — уверенно сказала она и снова поцеловала его. Это было слишком. Не он начал — не ему потом жалеть. У нее оказались неожиданно мягкие губы и нежная кожа. Странно сочеталась такая неожиданная женственность с относительно высоким ростом и почти мужественной фигурой. Ее глаза хотелось целовать бесконечно, до ее тела страшно было дотронуться. Снимая ее шелковую рубаху и расстегивая и освобождая постоянно спрятанную грудь, целуя плечи, он постоянно ловил себя на том, что боится. Вдруг все развеется, и Олаф окажется лишь тенью ведьмы, которая просто пришла утешить. Но мягкая кожа, стоны, которые вырывались, когда он прикусывал ее розовые твердые соски или опускал руку ниже, гладя влажную от возбуждения промежность, были слишком реальными, не доступными ни одной магии. Олаф выгибалась под ним, притягивая ближе, кусая и целуя, оглаживая спину, уговаривая и требуя взять ее. Столько страсти, и все для него. Вальдес подмял ее под себя, а она обхватила его ногами и засмеялась. Но тут же отозвалась глухим стоном от проникновения. Было тесно и жарко, но невозможно отстраниться — Олаф сильно впивалась ногтями в плечи, царапала и тянула ближе, а ноги ее переплетались с его. Потом стало легче, она вскрикивала в ответ на резкие толчки, а затем отпустила руки и откинулась на подушки, выгибаясь со стоном, закидывая руки за голову, впиваясь пальцами в спинку кровати. Вальдес кончил, уткнувшись лицом в волосы Олаф, шепча бессмысленные глупости ей на ухо. И, скатившись на бок, притянул ее к себе. После он бездумно водил пальцами по ее ключицам и думал обо всем и ни о чем одновременно. Она же лежала, слегка прикрыв ресницы, и, кажется, дремала. Вальдес приподнялся, чтобы укрыть и себя, и Олаф, и обмер. Почему-то такого он никогда бы не смог предположить — низ его живота был испачкан красным, и что это означает, он понимал слишком четко. Он резко обернулся и увидел, что Олаф приподнялась на локтях и смотрела на него, потом прикрыла глаза и откинулась обратно на подушки. — Скажешь какую-нибудь глупость — убью, — спокойно сказала она и устроилась поудобнее. В голове роилось множество вопросов, но все перебивало одно четкое — значит, ее не тронули в «Печальных Лебедях», и это было главным. Он накрыл их обоих, мягко обнял Олаф и прижал к себе, гладя по волосам. — Раньше я боялась что понесу. Были достойные люди, но, знаешь, было бы глупо бросить все и податься в любовницы или выйти замуж… Олаф могла бы и не объяснять ничего, но все-таки это приятно, когда твоим мнением дорожат так, что делятся подобным. Вальдес кивнул, понимая, что именно изменилось сейчас. Сейчас бросать было нечего. — Ты же понимаешь, что если забеременеешь, то я тебя никуда не пущу? Даже если тебя оправдают или дадут весь флот обратно, — серьезно заявил он. А она рассмеялась. — В моем возрасте это практически невозможно, и совсем невозможно без последствий для меня или ребенка. — Олаф уткнулась ему в шею. Ее дыхание щекотало кожу. — Дорогая, все решаемо. — Вальдес перевернулся на спину и затащил ее поверх себя. — Но я действительно не уверен, что смогу тебя отпустить. — А вот это точно не тебе решать, — уверенно заявила она, сворачиваясь на его груди.