Алое Чудо

Глава 10. «О любви». Очень-очень извиняюсь за долгую задержку. Читайте и наслаждайтесь, не забывайте комментировать! — Я умерла, когда мне было семнадцать, — как-то просто и безо всяких витиеватых или философско-обречённых фраз начала свой рассказ Савитри. Грейс изумлённо присвистнула. Ей всегда казалось, что индианка выглядит младше неё, однако та оказалась несколько старше англичанки в момент смерти. Савитри подняла голову на свист, и подруга замахала руками – мол, я слушаю, просто не могу сдержать эмоции. И Савитри, пожав плечами, продолжила. — Сейчас, вспоминая то немногое, что я знаю о своей человеческой жизни, я одновременно и понимаю, как была наивна, и смеюсь над собой, считая, что с тех пор поумнела, и злюсь, что всё именно так и произошло. Умерла я, кстати, довольно глупо – утонула, — внезапно с улыбкой сообщила Савитри, причём с таким видом, словно собственная смерть была самым интересным событием в её жизни. — Ты?.. – поражённо выдохнула Грейс, не осмеливаясь закончить. — Нет, что ты! – Наступила очередь индианки бешено махать на подругу руками. – Я не покончила с собой! Хотя… — Скорбный вздох. – У меня и так была безответная любовь. Грейс молча ожидала продолжения, не смея перебивать. Через какое-то время Савитри собралась с мыслями и заговорила дальше. — Возможно, ты знаешь, что наш народ делится на четыре касты: брахманы (жрецы), кшатрии (воины), вайшьи (люд) и шудры (рабы). Никому не дозволено переходить из касты в касту. То же самое касается и браков в моей стране. Так уж вышло, что я и Ратнам («драгоценный камень» по-индийски – прим. автора) принадлежали к разным кастам. – Циничный смешок. История Савитри не была закрученной или насыщенной какими-либо интригами – просто история безнадёжной, как Грейс назвала бы это, любви. Однажды индианка увидела красавца Ратнама, бывшего в её родном селении по каким-то служебным делам, и тут же влюбилась. Разумеется, воин за счёт социальных различий не имел права обращать внимание на простую девушку из народа – к тому же, такой вот «золотой» красавицей Савитри стала уже после смерти (какая ирония!), да разбогатела тогда же (ну где-то же она достала все эти золотые украшения!). В общем, индианка и сама прекрасно понимала, что её влюбленность ничем хорошим не закончится, но и со своими чувствами справиться не могла. Уж и родители её «воспитывать» пытались, и подружки пробовали «переключить» её интерес – ничего не помогало. Даже когда Ратнам уехал обратно, в столицу, Савитри не смогла его забыть. Так и жила, храня и лелея в памяти те мимолётные обрывки случайных встреч на улицах. А потом пришлось ей в дождь зачем-то идти на реку. Вода вышла из берегов и буквально смыла девушку с хрупкого моста. Тело нашли ниже по течению – только через несколько дней. — … Короче, романтика, как в дешёвых романах. – Савитри пожала плечами. – Неразделённая любовь, понимаешь. Грейс было страшно слышать такие слова из уст подруги, но перебить она не смела. Сама англичанка не могла похвастаться иным исходом собственной первой влюблённости, но чувство это до сих пор было прекрасно, несмотря на трагедию, и Грейс не могла говорить о нём цинично. Должно быть, влюблённость и впрямь не принесла Савитри ничего хорошего, раз та вспоминает об этом с такой горечью. — … В общем, даже хорошо, что я умерла, — удовлетворённо заключила Савитри. – А то даже и не знаю, как дальше жила бы. Может, меня и выдали б удачно замуж, и уехала б я далеко-далеко, и не встречала Ратнама больше никогда… Слыхала, что говорят «время лечит»? Оно, может, и лечит… Но только после смерти я сумела по-настоящему избавиться от этого чувства – остались одни воспоминания. А после смерти очень многое меняет смысл… даже любовь. Грейс слушала её просто, без слёз или сочувствующих слов. Она как никто понимала, что это меньше всего надо бывшему страдальцу. И Савитри была ей за это благодарна – и знала, что внутри добрая душа подруги будет рыдать, но не за неё, а за все несбывшиеся мечты, за все выплаканные ночами в подушку слёзы, за все печальные вздохи и невесёлые думы. Но не успела Грейс подумать, что трагедия в личной жизни и последовавшие трудности в качестве шинигами заставили Савитри прикрывать рану в душе весёлой маской, как индианка внезапно расцвела, став собой, и её голос повеселел. Ненормально – после такой грустной истории. — Зато теперь… — Темноволосая девушка сложила руки, как при молитве, и одухотворённо прикрыла глаза. – Теперь… я снова влюбилась. *Реакция Грейс: мысленный фейспалм* — Он такой… такой… — И Савитри пустилась описывать таинственного «его». В голову Грейс закралось настырное подозрение, что жизнь – смерть тем более – индианку ничему не научила. Также она подозревала, что с не меньшим пылом Савитри расписывала достоинства Ратнама своим подружкам в бытность свою человеком. И новый объект воздыхания является, скорее всего, объектом тайного наблюдения и даже не подозревает о злосчастной «шпионке». — … И имя ему под стать… — продолжала разливаться соловьём шинигами. – Мы оба боги: я – Смерти, он – Огня… — Прости, что? – От такого у Грейс глаза невольно полезли на лоб. — Таково значение его имени. – Савитри с недоумением посмотрела на всполошившуюся подругу. – «Агни» – это бог Огня. – И, пояснив, она затараторила дальше, — а он так предан своему господину… — Он – человек?! – почти вскричала Грейс и всё-таки посмотрела на подругу как на ненормальную. Свод правил, принятых Богами Смерти во всех странах, запрещал какие-либо отношения с людьми. И если Савитри нарушит хоть одно из них – пиши пропало. А даже если не нарушит, всё равно будет страдать: как было видно из опыта обеих жниц, безответную любовь ещё никто не отменял. — Савитри, а ты уверена?.. – начала было англичанка, на деле не зная, как закончить вопрос. — Вообще-то, если говорить прямо, это из-за него я приплыла в Англию. – Индианка горделиво вздёрнула носик, словно говоря: «О как я ради него!». "Идиотизм," — обречённо подумала Грейс, даже не осознавая, что этой великой мыслью цитирует Рональда, когда тот слушает нытьё Грелля о шмотках и шопинге. — Грейс. – Савитри слишком серьёзно смотрела на англичанку. – Ты мне подруга, но в этом ты мне не помощница. Понимаешь? – Жалобный взгляд брошенного щенка. – Пожалуйста. Я хочу сама с этим справиться. Грейс вздохнула. Что она могла на такое ответить? Тем более что она всегда считала, что подобные проблемы – дела только тех, у кого, собственно, такие проблемы и возникают. Такого мнения придерживалась и её лучшая подруга, Рин Кацураги, точнее, это были её слова, поэтому неудивительно, что они стали для Грейс прописной истиной. К тому же у всех любовь разная, ни в какой свод законов не запихнёшь все разнообразные случаи. Так что один влюблённый другому не советчик… — Хорошо, Савитри. – Со вздохом, изданным англичанкой, могли сравниться только стенания человека, скорбящего по умершему близкому. – Делай что хочешь, я вмешиваться не буду. – «Точнее, даже не знаю, во что вмешиваться,» — мелькнула мысль. – У меня забот, если честно, не меньше. Грейс снова вспомнила о творящемся в организации и повесила нос. Настроения ей не улучшила жизнерадостная просьба индианки: — Грейс, а Грейс! А расскажи, ты влюблялась? Савитри в предвкушении занятной истории подалась вперёд и случайно задела свою Косу Смерти, которая стояла, прислонившись к скамье. Остриё Косы опасно рухнуло вниз, к счастью, всего лишь содрав кожу на тыльной стороне ладони англичанки. Та тут же отдёрнула руку, даже не успев понять, что случилось. Зато до Савитри смысл происходящего дошёл в рекордные сроки: она широко раскрытыми глазами уставилась на тонкую линию киноплёнки, поднявшуюся из кровавого пятна на бледной коже. Шинигами аж моргнуть не смела – сквозь очки она с замирающим сердцем вгляделась в мелькавшие кадры… Кадр. … Объявляют результаты экзаменов. Грейс незаметно для себя вцепляется в руку Рин, волнуясь. Она чувствует, как внутри неё всё теплеет: она не лучшая из лучших, но всё равно справилась неплохо. Девушка улыбается и краснеет, думая: «Братик будет мной гордиться…»… Кадр. … Грейс, равно как и Рин, удивлена тем фактом, что половину их группы распределили во Францию и разбросали по тамошним департаментам. Девушка в очередной раз стискивает пальцами ладонь подруги, встревоженная: а ну как их разделят? Ведь Рин – это так называемый залог её уверенности в самой себе… Взволновавшись и сильно побледнев, Грейс пропускает мимо ушей слова жнеца, который зачитывает список фамилий и соответствующих мест стажировки, а японка, услышавшая всё, что надо, лишь снисходительно фыркает, удивляясь испугу младшей подруги. Фыркает, удивляется – и сжимает ладошку англичанки в ответ, наклоняется к её уху и весело шепчет: — Ты от меня на протяжении всей стажировки никуда не денешься. Грейс хлопает ресницами, а Рин тонким пальцем указывает на карту за спиной ораторствующего жнеца. — Париж, Грейс. Город любви отдаётся на наше с тобой растерзание. – И японка смеётся. В груди Сатклифф что-то отпускает, тает, и она тоже хихикает, радуясь, что «залог уверенности» никуда не исчезает – на ближайшие пару лет. А там либо они снова будут работать вместе (хоть ничто и не вернёт списывания на сессиях или редкой практики с Косами), либо всё же разойдутся, но к тому времени Грейс научится хотя бы владеть собой. «Как хорошо, что ничто не меняется – то есть, мало что меняется,» — поправляет саму себя довольная Грейс… Кадр. … А в Париже их, оказывается, ждали. Высокой, но не выше Рин, светловолосый парень в огромных многоугольных очках и лишь на первый взгляд кажущемся строгим костюме. В его волнистых волосах, золотящихся на солнце, то и дело пробегают искры. Глаза за тёмными стёклами не видать, но так только интереснее… Кадр. … Парень широко, весело улыбается, видя двух подопечных. Рин к непривычным улицам Парижа относится как-то философски, то есть не обращая на всё вокруг такого восторженного внимания, как Грейс, — хотя кто её знает, может, эта таинственная японка уже бывала в столице Франции? Сама англичанка ступает по мостовой, кажущейся ей чем-то, отличным от всего английского, с неуверенностью в каждом шаге, робко и в то же время с любопытством оглядывается по сторонам – и из-за этого кажется какой-то странной и чопорной, мгновенно давая окружающим понять, откуда она. Рин только смеётся и подзывает отставшую подругу… Кадр. … С извинениями Грейс подбегает к двум жнецам, стуча по мостовой каблучками, и замирает, наткнувшись взглядом на незнакомца. Представившись, тот сразу перестаёт быть таковым. Потом он галантно кланяется обеим жницам и каждой целует руку. Рин сей акт любезности воспринимает как нечто само собой разумеющееся, а Грейс, красная, как рак, неловко отдёргивает руку, смутившись… Кадр. … Француз с английским именем, Сандерс Раён, приглашает девушек последовать за ним и первым начинает шагать в известном ему одному направлении. Жницы, спохватившись, следуют за ним. Оценивающе окинув взглядом спину нового знакомца, Рин негромко говорит, наклонившись в сторону Грейс: — А фамилия-то ему под стать… Грейс, почти не понимавшая французского – за исключением слов, схожих с английскими, — тогда ещё не поняла смысла высказывания подруги, и японка только рукой махнула, пригрозив засадить Грейс за словарь… Кадр. … «“Rayon” – луч. “Rayon du soleil” – луч солнца (фр.)» — вот что читает Грейс в таки выданном ей Рин словаре. Только эту строчку и способна понять. Только сейчас и понимает, что имела тогда в виду подруга. А ведь Санни (Грейс называет его так лишь в мыслях, подтверждая неутешительный, чуть насмешливый диагноз Рин – «влюбилась») действительно похож на луч. Скорее даже на эдакий солнечный зайчик – всегда весёлый, яркий, светлый, не грустит ни минуты. Даже когда его отчитали за одну из ошибок Грейс на практике – так и не перестал улыбаться, хотя упрёк его точно обидел. И уж тем более улыбался, когда англичанка, тяжело переживавшая шишки, доставшиеся Раёну по её вине, не выдержала и расплакалась от несправедливости и собственной неуклюжести. Улыбался, потому что кто ещё мог успокоить её? А успокаивать он умел только так – улыбаясь и смеша. Нет, яростно поправила себя Грейс. Не солнечный зайчик. Её Санни не такой легкомысленный. Он умеет быть серьёзным и сосредоточенным, когда надо, даже жестоким, если требуется. Жестоким она его видела, правда, только однажды – когда рядом с душой умершего мужчины они увидели демона. А к демонам Сандерс Раён был беспощаден – как и Рин Кацураги. Глядя на двух своих идолов, Грейс мечтала, что однажды станет такой же – несгибаемой, стремительной, сильной и уверенной Богиней Смерти. «Луч солнца». Да, именно так переводится его полное имя. Если “rayon” – луч, то “sunny”, прозвище, которое она сама дала ему, означает «солнышко»*. Солнце не всегда милостиво к живущим на этой земле. Как говорится, и на солнце бывают пятна. Правда, последнее утверждение Грейс применяла к Санни только в том случае, когда вспоминала про его жестокость к исконным врагам жнецов. В конце концов, улыбка ему шла больше, чем нахмуренные брови и прищуренные в спокойной ярости глаза… Кадр. … Нет. Она точно – стопудово – стопроцентно в него влюбилась. Конечно, её Санни многим кружит головы. Над этими историями старшие жнецы – из тех, кто сохранил чувство юмора, — любят посмеяться. Не она одна тает от единственного взгляда светло-зелёных глаз за стёклами огромных очков. Не она одна краснеет, когда он обращается к ней. Не она одна чувствует, как дрожат коленки, когда он берёт её за руку, показывая, какой угол нужно придать Косе Смерти, чтобы она перерезала киноплёнку правильно. И уж разумеется, она не единственная, кто не даёт себе отчёт в своих чувствах. Но она не первая и не последняя, кто не желает просыпаться и прервать этот чудесный сон… Кадр. … Рин говорила не раз, что это опасно. Рин повторяла, что это пройдёт. Рин утверждала, что это не закончится ничем хорошим. Рин кричала, что она должна опомниться. Рин убеждала, повторяясь, что это пройдёт. Рин… Она произносила много разных слов – и громких, и тихих, и грубых, и мягких, — чтобы привести Грейс в чувство. Она била кулаком по столу в комнате англичанки, когда заканчивались слова, да и говорить уже не хотелось – пересыхало горло. Она трясла Грейс за плечи, когда та беззвучно плакала в подушку поздно ночью или рано утром. Она с беспокойным сердцем выслушивала излияния аловолосой, когда та уже не могла хранить эмоции в себе: или Грейс делилась впечатлениями от очередной миссии с «Санни», лучась счастьем, или она медленно, по чайной ложке в час, выдавливала из себя несвойственные ей злые слова о том, что тот же «Санни» обратил внимание на кого-то ещё. Рин делала много всего для непутёвой, запутавшейся англичанки. А Грейс не слушала слов, не замечала заботы. Казалось бы, дружба японки должна была на этом кончиться, но та понимала: это не напрасно. Ведь всё пройдёт… А Грейс ничего не могла с собой теперь поделать. Она ревновала – порой совершенно беспочвенно. Но не могла она и приковать внимание жнеца к себе – ведь английские законы… этикет… мораль… в конце концов она сама хотела, чтобы он сам опустился пред ней на колени... Не дождалась. Не успела. Кадр. … Кажется, одного из этих демонов она уже где-то видела. Не так. Не она – они, вместе. Ой, да ладно, у Грейс голова и так почти не соображает от постоянного недосыпа, истерик и потраченных нервов. Она понимает только пять разных граней бытия: отдельно она, отдельно Рин, отдельно Санни, вместе она и Рин, вместе она и Санни. Впрочем, даже понимание грани лучшей подруги постепенно растворяется, отступает из-за переизбытка чувств, эмоций и волнений. Грейс существует лишь в понимании самой себя – это тоже начинает исчезать – и себя вместе с ним. К воспоминаниям, которые ещё не скрылись в тумане, относится и данное – только потому, что в нём присутствует Санни. Слава Смерти, что стажировка тянется и тянется, как нить из большого клубка, за которым гоняется котёнок. Потому что только так они всё ещё могут быть вместе. Даже Грейс понимает, что когда-нибудь это закончится – Рин скрепя сердце призналась (она недавно стала секретарём, поэтому и знает), что уже готов и подписан документ о переводе Сатклифф в какой-то другой отдел, не в Париже. Грейс откровенно плохо. У неё фактически бессонница, у неё перепады депрессии и беспричинного (почти) счастья (второе реже), и в придачу она где-то подхватила простуду. Вот и говори теперь, что погода во Франции лучше! Только тот, из-за которого девушка так мучается, не замечает – или не желает замечать. А Грейс, несмотря на слова Рин, не желает допускать мысль, что это эгоизм Санни. Ведь он такой «идеальный»… Даже на это задание – пять душ в одном месте – её еле отпустили. Рин качала головой, но упрямство Грейс перевесило. Японка капитулировала, прикрывая глаза и на ослиную упёртость подруги, и на собственное наивное убеждение, что та сама разберётся. Убеждение не желает отпускать Рин, и та продолжает позволять Грейс страдать по-страшному и рисковать собой... Вот как сейчас. Кадр. … Их пять. Пять демонов. Сандерс только сплюнул. Ох, опять это выражение лица. Грейс невольно поворачивает голову, чтобы не видеть гримасу презрения на лице возлюбленного. Их пять. Каждый – из тех, что сильны достаточно, чтобы заключить полноценный контракт с человеком и добыть при этом самую вкусную и чистую душу. Их пять. Смертельно много для их двоих. Возможно, нет, скорее всего, Санни отошлёт её за подмогой, а она не тронется с места. Просто не сможет. В любом случае это проигрышная ситуация. В любом случае одна – а то и больше – душ будут утеряны. И наверняка кто-то не уйдёт отсюда живым. А ведь это такая симпатичная полянка в лесу, где пять не самых лучших людей сошлись, чтобы свести счёты (надо было и Рин прийти – она не упускала случая «пройтись» по преступникам). Здесь можно было бы устроить пикник – да, она не раз мечтала о пикнике с Санни в подобном живописном местечке. А вместо этого максимум через минуту – больше никто не будет ждать – начнётся кровавая баня. — Грейс… Ей правда показалось, что он так нежно к ней обращается. А может, это усталый мозг позволил появиться слуховым глюкам. Потому что, имея перед собой пятерых демонов, Сандерс Раён не стал бы обращаться к ней – ему бы хватило «общения» с противником: звона и скрежета стали, яростных воплей и проклятий... Ад разразился. Кадр. … Дальше – только размазанные картинки. Она не захочет вспоминать подробности сражения – и правильно сделает, — поэтому ничего и не видно на «киноленте»... Кадр. … Наконец-то что-то чёткое: изломленное тело жнеца, проткнутое подозрительно знакомой Косой Смерти – копьём… И тяжёлое прерывистое дыхание единственной очевидицы, в котором смешались отчаяние, ужас, страх, скорбь и – серая глубина слёз. Сил на крик не было. Плёнка исчезла. Индианка поражённо смотрела на жницу, не решаясь шелохнуться. Та прикрыла ладонью ранку и смотрела в пол. — Грейс… П-прости… — выдавила Савитри дрожащим голосом. Когда она рассказывала Грейс о своей трагедии, не было почти никаких чувств – только что-то давно забытое, печальное, но не более. А тут… Сам факт, что шинигами видела историю подруги собственными глазами, заставлял испытывать нечто такое, что объяснить нельзя было. Плёнка показывала всё таким, каким оно было, не преуменьшая. — Ничего страшного, — кое-как пробормотала Грейс и подняла голову. На кончиках ресниц блестели крошечные капельки. – Ничего страшного… И она улыбнулась. Похоже это было на робкое солнышко после грозы. Индианка не переставала извиняться, перевязывая подруге руку подвернувшимся платком. Грейс слабо отшучивалась – она некстати вспомнила, что исчезла из-под присмотра брата сотоварищи не на пять минут, и прикидывала, как бы объяснить своё длительное отсутствие. — Грейс, у меня идея! – вдруг воскликнула Савитри, в это же время ломавшая голову над тем, как бы исправить свою вину. Грейс, уже пришедшая в себя после пересмотра воспоминаний, с опаской посмотрела на индианку. Её идеи почти всегда выходили англичанке боком. — Тут завтра будет Фестиваль Карри… А я так давно его не ела… Да и тебе стоит попробовать… Пойдём, а? И снова этот трогательный взгляд. Грейс тихонько выругалась… и с чистой совестью согласилась. О последствиях она как-то не задумалась. Примечание: * имя Санни по-английски вроде будет Sanders. А придуманное прозвище Sunny звучит вполне похоже. К тому же, это только в английском написание разное… =) Анекдоты из жизни автора: №1 Во время отдыха на Родосе я познакомилась с такой же фанаткой Тёмного Дворецкого, как и я. Как и я, она носит очки. Как только выяснилось, что мы обе – фанатки, то сразу последовало любопытное открытие: мы обе – шинигами (и тут же перебрали ради прикола весь садовый, и не только, инвентарь, выбирая себе Косы Смерти). Поржав над известными жнецами из аниме, мы вдруг обнаружили, что имена двоих из них – это названия предметов домашнего обихода. Так строгий начальник Уилл стал «вилкой», а безбашенный Грелль – «грелкой»… Так друг друга и именуем, причём «вилкой» оказалась я, даром что блондинка. №2 (продолжение первого) Когда мы пересказали друг другу все известные нам приколы, анекдоты и смешные эпизоды из этого замечательного аниме, новая подруга предложила: — А давай погадаем на героев ТД! (Она умеет гадать на картах – на любовь с использованием имени) Сели гадать. Надо было скрываться от предков, которые то ли гуляли, то ли нас искали с целью загнать в номера. Из-за того, что у страха глаза велики (то есть нам то и дело что-нибудь чудилось), на некоего демона пришлось гадать четыре раз подряд. Получилось, по-моему, с пятого. Гадали мне, на Себастьяна («Каков гад! У него имя длинное!» — возмущалась гадалка). Как шутили мы позже, он нарочно не давал на себя гадать… А вот Гробовщик вышел с первого раза, только подруге не слишком повезло: из всего расклада ей нагадался лишь «разговор по душам»…