a sequence of eight peculiar nothings

Иногда Джехван задаётся вопросом, видели ли его студенты насекомое вообще когда-нибудь в своей жизни. Продираясь сквозь хаотично набросанные карандашом диаграммы разнообразных представителей семейства Полужесткокрылых, где некоторые из его учеников в который раз спутали преднегрудых со среднегрудыми, он на полном серьёзе начинает подозревать, что они приходят к нему на пары в толстеньких берушах, а он попросту никогда этого не замечал. Или, может быть, они страдают лунатизмом. А может и то, и другое. Он делится этим с Воншиком, когда они встречаются в перерыве между занятиями за сэндвичами, ведь он полагает, что Воншик как коллега-преподаватель уж точно с пониманием отнесётся к его боли. И Воншик понимает. “Недавно один мой ученик попытался применить правило трапеции к решению дифференциального уравнения Пфаффа. Да я даже не знаю, как до такого можно додуматься.” Джехван и приблизительно не помнит, что из себя представляет правило трапеции, но всё равно кивает. Он чувствует дух проблемы, если не её суть. Решительно откусив от своего огненно-острого пицца-сэндвича с курицей, он наклоняется под стол, чтобы запустить руку в свой портфель, и шарится там до тех пор, пока не нащупывает журнал аттестации. Бегло просмотрев несколько страниц беспорядочных почеркушек и несколько листочков с наблюдениями о божьей коровке, что он обнаружил вцепившейся в фонарный столб, свалившийся на Хагёна пару месяцев назад, он листает страницы обратно, до той, где внушительным разборчивым текстом значится ПРОМЕЖУТОЧНАЯ АТТЕСТАЦИЯ. В свою очередь Воншик достаёт свой журнал, и они меняются. С каждой новой страницей над столиком буквально разносится сдавленное шипение. Джехван хмурится. Воншика пронимает дрожь. Очень медленно они закрывают журналы и меняются обратно. “Нам всё-таки стоило стать певцами,” – заключает Джехван со вселенской грустью в голосе. “Ещё не поздно,” – отвечает Воншик с более чем сомнительной искренностью в своём. Это правда. Когда-то давным-давно Джехван мечтал стать певцом. Но загвоздка в том, что Джехван также считал себя комаром. Обстоятельства вокруг источника этого заблуждения неясны, зато абсолютно ясно, что жизнь Джехвана в качестве комара непоправимо повлияла на его карьеру певца. Когда на прослушиваниях или на решающих этапах отборов главы компании просили Джехвана выступить с его трогающими до глубины души прекрасными балладами, всем, что ему удавалось из себя выжать, оказывался тонюсенький писклявый звук – отголоски других представителей его вида. Как оказалось, продюсеры были не особо впечатлены Песней Его Народа. Благодаря естественному течению времени в совокупности с глубокой терапией умелого врача, Джехван пришёл к выводу, что он всё-таки не комар. Однако, проведя в шкуре комара немалую часть своей жизни, Джехван сохранил в себе прочную и глубокую привязанность к своим собратьям-комарам и многочисленным насекомым родственникам. Таким образом, он решил посвятить своё существование преподаванию энтомологии, чтобы лучше объяснить миру непонятую и вечно пренебрегаемую людьми Культуру Своего Народа. Как выяснилось позднее, преподавание энтомологии пользуется довольно ограниченным спросом. И когда Джехван, наконец, обнаружил университет, желающий взять его на работу, он тут же заступил на должность. А когда он узнал, что этот университет ко всему прочему желает выдать ему исследовательское пособие и средства на домашнюю лабораторию, никаких вопросов больше не оставалось. Вот так и вышло, что он, в конце концов, въехал в жилой дом номер шесть по улице Викс со сломанным лифтом и населённой грызунами комнатой хранения почты, став преподавателем пяти групп студентов, неспособных отличить преднегрудых от среднегрудых. Ну, у него хотя бы есть его насекомые. Хотя ему начинает казаться, что, если Санхёк добьётся своего, долго это не продлится. Джехван возвращается в свой кабинет, как и обычно по средам, после лекции о белых пещерных бархатных червях в 11 утра, и обнаруживает помещение в состоянии погрома с лежащим на полу телом без признаков движения. Большинство людей принялись бы кричать караул. Для Джехвана же, в общем-то, подобное явление вполне привычно. Он аккуратно минует дверной проём, изо всех сил стараясь не наступить на какую-нибудь смятую бумажку из стопки смятых бумажек, или красную ручку, или графический калькулятор – всё вышеперечисленное щедрым слоем разбросано по полу. Он осторожно отодвигает ногой в сторону парочку предметов побольше: например, преподавательскую методичку на тему Общедоступного Введения в Мир Численного Интегрирования и пару наушников, из которых до сих пор яростно вырывается бодрый хип-хоп. Следы беспорядка ведут к телу, распластавшемуся на одном боку с рюкзаком под головой. На нём свитер поверх рубашки с горлом и галстук, должно быть, Хагёна, а ещё несколько отметин ручкой на щеке и канцелярских скрепок в волосах. Джехван переступает через него и садится за стол, поставив свой портфель рядом с телом. Что примечательно, тело храпит. В этом нет ничего необычного. Каким-то образом Воншик взял в привычку сбегать из школы, в которой он преподаёт, между занятиями, чтобы вздремнуть на полу в кабинете у Джехвана. Так как кабинет Воншика представляет собой крошечное рабочее место в помещении с ещё пятнадцатью другими невероятно шумными учителями, Джехван жалеет Воншика и позволяет процессу продолжаться. Он знает, что Воншику не выжить дольше пяти часов без перерыва на сон, а это довольно печальный способ отправиться на тот свет. К тому же Джехвану не хотелось быть тем человеком, что принесёт печальные вести Хагёну. Согласно их обычному уговору, Воншик оставил сэндвич со злаками прямо у Джехвана на столе как плату за временную аренду квадратных метров пола. Джехван отстранённо жуёт, просматривая новые сообщения в своём телефоне. Вот смска от Санхёка, умоляющего Джехвана прикрыть его перед начальством на тему того, что тот сбежал со своей смены пораньше, получив приглашение от Хонбина сопровождать его на какое-то светское мероприятие или что-то в этом роде. Вот другое от Хагёна, требующего ответа, принесёт ли Джехван с собой лимонные дольки на пикник во вторник, ведь Хагён уже сказал Тэгуну, что там будут лимонное дольки, а потому там должны быть лимонные дольки. Вот звуковое сообщение от Хонбина, где он предупреждает Джехвана, чтобы тот прокрался в здание тайком, так как, похоже, одна из его сколопендр отрастила себе десяток дополнительных лапок, вымахала втрое больше положеного, обернулась ярко-фиолетовой и решила выполнить серию акробатических номеров на искусственных канделябрах в холле первого этажа, наводя ужас на всех мимопроходящих. Джехван сожалеет, что дал им свой номер, каждому из них. В это время Воншик активно ворочается по полу до тех пор, пока не врезается в портфель Джехвана, отчего тот обрушивается на него всем своим немалым весом. Спустя несколько мгновений после глухого БАМ от рокового столкновения портфеля с черепом, Воншик стонет и открывает один глаз. “Спасибо за пол,” – зевает он, выкатываясь из-под портфеля и плюхаясь на другой бок без какого-либо намерения вставать. - “Так устал. Тесты составь. Проекты оцени. Сообщения Хагёна игнорируй. Коллеги в кабинете галдят,” – Воншик на полсекундочки приподнимает голову с пола, после чего бессильно роняет её обратно с очередным глухим стуком. - “Они отдали соседние столы Бёнджу и Хёсану с кафедры английского. У Бёнджу Глубокий Жизненный Кризис по поводу окрашенных в ярко-синий волос, а Хёсан в драме из-за того, что купил своему парню на День Рождения носки. Кажется, я стану у тебя частым гостем.” “Приноси больше сэндвичей,” – Джехван бодро наклоняется вперёд и треплет Воншика по волосам. С них падает несколько канцелярских скрепок. “Да, да,” – тот лишь пренебрежительно водит рукой в воздухе, затем взбивает рюкзак в удобную шарообразную форму и снова устраивает его у себя под головой. Джехван хмурится, наблюдая за тем, как Воншик практически протыкает себе руку острым краем чертёжного циркуля. - “Ещё посплю”. “А у тебя разве нет урока через час?” “Час – это прорва времени, если знаешь, как его правильно использовать.” И уже через несколько мгновений Воншик снова похрапыпает, а Джехван возвращается к проверке работ. Его глаза ярко загораются, когда он видит вариант, в котором какой-то студент, наконец, верно определил преднегрудых и среднегрудых. Он практически плачет от счастья. Но затем весь свет покидает его глаза и душу при виде того, что тот же студент идентифицировал головной щит трилобита как хвостовой. Его народ, горько думает он, так никем и не понят. В следующую субботу после Первого Официального Коридорного Пикника Седьмого Этажа Джехван открывает входную дверь Хагёна и обнаруживает стоящего за ней Тэгуна. Возможность встретить Тэгуна в подобных обстоятельствах оценивается Джехваном в один к миллиону, тем не менее, Тэгун здесь, протирает нервным взглядом дыру в оскорбляющем одним своим существованием Вселенную ковре, а в руках его большой мешок яблок. На щеке Тэгуна фиолетовая клякса, о существовании которой, думает Джехван, тот вряд ли подозревает. Голос Тэгуна очень тихий, но, впервые за всё время, Джехвану не нужно сильно напрягаться, чтобы расслышать его: “Можно мне лимонную дольку?” Причина, по которой Джехван находится в квартире Хагёна, тоже, на самом деле, кроется в лимонных дольках. Он не может хранить оставшуюся с Пикника еду в своём холодильнике из-за ядовитой мокрицы, рассекающей на свободе по его квартире ещё со среды; чтобы избежать чудовищной утраты, Джехван умудрился уговорить Хагёна одолжить ему на время полку в их с Воншиком холодильнике. У Джехвана осталось много лимонных долек. Вообще-то, учитывая тот факт, что все участники Пикника заявились на него, вооружившись едой в количестве близком к суточному товарообороту целого супермаркета, общей суммы того, что осталось у Джехвана после, хватило бы на небольшую страну или очень большую армию. Поэтому он кивает и раскрывает дверь пошире, впуская Тэгуна. Тэгун снимает свои разбитые ботинки при входе и продолжает стоять на месте с мешком яблок в руках в ожидании дальнейших инструкций. У Джехвана создаётся впечатление, будто Тэгун в принципе не особо знаком с такой вещью как “ходить в гости”, а особенно с тем, как становиться инициатором подобного. И он гордится тем, что на него возложена честь это изменить. Он с энтузиазмом забрасывает на Тэгуна руку и направляет его и яблоки на кухню, навстречу лимонным долькам. Тэгун молча следует за ним. Хагён сидит на полу, бесцельно играясь со старым радиоприёмником, который принёс, после того, как нашёл в так и не разобранной с переезда коробке, Джехван. При виде Тэгуна его глаза загораются удовольствием, а на губах проступает победная улыбка. Тэгун, к своей чести, не бросается наутёк. Вместо этого он обходит Хагёна стороной и по уши уходит в холодильник. “И здрасьте не скажешь?” – обиженно дует губы Хагён и, не получив ответа, нагло цепляется за штанину Тэгуна. Это забавно, но позже Джехван будет уверять, что произошедшее далее – вовсе не несчастный случай. Детали довольно туманны, но он точно помнит, как Тэгун забросил несколько лимонных долек в рот и захлопнул дверцу холодильника ногой, как вдруг яблоко выскользнуло из принесённого им мешка и с силой прилетело Хагёну по макушке. И ещё одно. И ещё. Джехван также может подтвердить, что вид у Тэгуна становился всё самодовольнее с каждым крикливым протестом растянувшегося на усеянном яблоками кафельном полу Хагёна. Но прежде, чем Джехван успевает окончательно утвердиться в своих подозрениях, Тэгун выскальзывает из кухни, чтобы мирно дожевать свои лимонные дольки. Когда Воншик возвращается домой этим вечером, они берут оставшиеся яблоки и приступают к попытке приготовить шарлотку. Хонбин заходит на огонёк, а точнее на шум, Санхёк же в свою очередь появляется именно на огонёк после того, как его в очередной раз беспокоят в нерабочие часы и поручают расследовать обстоятельства звонка, поступившего домоуправителю, на предмет странного запаха чего-то горелого в районе седьмого этажа. “А миленько,” – подытоживает Джехван в пустоту на истошные вопли Хагёна, в то время как Воншик пытается убедить всех сохранять спокойствие. Санхёк швыряет на пол что-то вроде куска горящей материи и принимается затаптывать его; оголённый по пояс Хонбин, пребывающий, кажется, в состоянии глубокого шока, бросается к кухонной раковине с пылающими останками шарлотки и выкручивает вентили крана на максимум. Где-то в уголке Тэгун наблюдает за всем этим хаосом и незаметно добавляет небольшой костёрчик на картину идиллического загородного пейзажа. - “Очень даже миленько.” Тэгун даже-более-чем-легонько кивает и делает языки пламени чуть выше. Каникулы – странная пора, по мнению Джехвана. Расправившись с аттестацией, анализом лабораторных отчётов и пролив горькие слёзы над экзаменами, остаётся примерно восемь дней, когда ему абсолютно нечем заняться. Один из этих дней он спит. А после он вступает в период эдакого морального разложения, чистилища, если можно так выразиться, между тем, как его привычная жизнь останавливается, и тем, как она снова начинает набирать обороты. Ещё день он проводит за тем, что дрейфует между квартирами обитателей седьмого этажа, мешая делам, прерывая важные разговоры и неловко попадая на интимные сцены. Затем он переходит к изучению своих насекомых и наблюдению за своими соседями. Забавно, сколько всего может произойти за восемь дней. Этого времени хватает на множество вещей. Как-то раз Джехван возвращается домой из ближайшего продуктового и застаёт Воншика, нервно мнущегося перед дверью их с Хагёном квартиры, нарядным и с букетом роз. Джехвану это кажется немного странным, ведь Воншик живёт там, но, опять же, никто толком не знает, что у них там между собой с Хагёном происходит. Всё становится куда понятнее, когда чуть позже Воншик скидывает ему сообщение о том, что тот выиграл в заключённом недавно пари на тему того, сколько времени потребуется Воншику и Хагёну, чтобы официально объявить об этих их отношениях; но Джехван недолго лелеет свою победу, ведь кроме того, что он теперь владелец небольшого состояния, это также значит то, что ему придётся прятаться от других участников пари до конца дней своих. В другой день он спускается в холл первого этажа и видит сидящего там Хонбина, который ждёт Санхёка со смены, чтобы пойти пообедать в пекарню неподалёку, а после – на поиски подарка к юбилею одного из его знаменитых знакомых. На Хонбине всё ещё оставшийся после съёмок в безбожные утренние часы макияж, который делает настолько сильный акцент на его улыбке настоящего произведения искусства, что даже Джехван немного млеет. Он в жизни не видел Санхёка таким нервничающим. Когда он смотрит на него и одними губами произносит “удачи”, вид Санхёка становится схожим с тем, что появляется на его лице, когда домовладелец заставляет его спускаться в вероятно-населённый-призраками подвал за абсолютно ненужными праздничными украшениями. Джехван так и не спрашивает, как прошло свидание, но он уверен, что отчётливо слышал, как на следующий день Санхёк напевал “This Is What The Dreams Are Made Of”. Или ещё как-то раз Тэгун заходит к нему за очередной порцией лимонных долек с пакетом из магазина в руках. Когда Джехван с любопытством заглядывает внутрь и интересуется содержимым, Тэгун отвечает ему: “Ботинки. Ботинки без дырок.” Он выглядит довольным. Джехван мысленно связывает это с затейливой картиной, недавно проданной Тэгуном одному невероятно известному художнику, и улыбается. Забавно, сколько всего может произойти за восемь дней. И к тому времени, как Джехван был вынужден перейти к подготовке к новому семестру, много всего и произошло.