No One's Here To Sleep

Here's the pride before the fall Oh your eyes they show it all I can see it coming, I can see it coming As I rise up through each floor Shit gets dark when you lose it all I can hear it coming, I can hear the drumming Naughty Boy - «No One's Here To Sleep»

Сентябрь - тоскливый, серый, отдающий душным кислым привкусом мусора из подворотен, накрывает Лондон, не оставляя ни единого шанса на попытку избежать осеннюю депрессию. Недостаток витаминов и солнечного света и дыра в груди Клары делают свое гадкое дело - она вторую неделю лежит дома, мучаясь мигренью и сухим кашлем, скручивающим легкие: бабушка навещает ее по вечерам после покера со старыми во всех смыслах подругами, телевизор не умолкает даже когда экран покрывается серыми волнами ночного неэфира, а Тардис не ждут. Не сейчас. Больше никогда. Клара прячет сигареты под подушку - найти и обругать некому. Кто-нибудь из родственников может и откроет дверь ключом, но это не будут руки Дэнни. А "Никогда" - это очень страшное слово, и когда мисс Освальд перестает с этим сражаться, она, наконец, встает с постели. Баки, умываясь утром в холодной гостиничной ванной, скребет ногтями по отросшей щетине - переломаные не раз пальцы ноют от погоды, он продолжает свой путь в надежде - в его лексиконе давно не появлялось такой мифической чуши - найти среди обломков Зимнего Солдата развалины Джеймса Барнса. Он бредет по городам и площадям, заруливая в библиотеки с их пожелтевшими подшивками газет и запыленные музеи - здесь, по крайней мере, не светит лицо Капитана Америки со всех стен. Сам он тоже развалина. Без "нежнейшего" ухода Гидры в его голове появляется слишком много причиняющих боль картинок, а металлическая рука фантомно горит - нервные окончания не достают до железки, и он скрипит сточенными зубами, опуская козырек бейсболки и поднимая воротник куртки. Какая-то женщина сталкивается с ним - прямо о вибраниум, и Баки слышит, как хрустит ее плечо, но она не произносит ни звука - она одета, как "белый воротничок", а лицо бездомной. Безучастное и больное, проносящееся мимо, как ракета. - Мисс! - виновато-зло - еще не привык что-то чувствовать - окликает ее Баки, и тут она поворачивается, медленно, вроде земной оси - поворот за год - и смотрит на него темными усталыми глазами. - Да? Он тухнет, она, напротив, кажется почти заинтересованной, но тут импульс боли доходит до ее мозга, и она коротко вскрикивает, выпуская сумку из рук - бледно голубые ученические тетради рассыпаются по дешевым ботинками Барнса, и он растерянно смотрит на нее, потирающую плечо. И смотрит. И смотрит. Конни улыбается, ветер сдувает ее кудри прямо в нос и рот, и она смешно морщится, поправляя заколки, удерживающие на ее буйных волосах белую форменную шапочку, и, приподнимаясь на цыпочки в своих крошечных туфельках, она целует Баки в щеку. От нее пахнет мылом и больницей, а шепот сладок, как шоколад, который Баки не ел с начала войны: - Вернулся. ...Пока он пытается справиться с шоком слишком яркого воспоминания - словно солнцем в глаза брызнули, она проворно поднимает тетради, уже не складывая их в сумку, прижимает стопку к груди и исчезает в неспособной застыть толпе. Ее пальто теряется среди серых спин, но Барнс почти уверен, что, будь на то желание, сможет найти ее. Клара опаздывает на занятия, ее плечо болит, и ей нет дела до того, кого любило ее эхо. Ей не хватает того, кого любила она.