Колыбельная

В висках стучит, перед глазами пляшут цветные кляксы, но Наруто всё-таки узнаёт официальную печать Третьего. Он встряхивает головой, присаживается на край стола Цунаде – вольность, которая в любой другой момент обернулась бы хорошей взбучкой. Откладывает в сторону пожелтевший документ. Цунаде поджимает губы. Правильно ли она поступила? Не слишком ли рано для таких... откровений? Она была готова к взрыву эмоций, к негодованию, к приступу ярости, но Наруто в очередной раз удалось сбить её с толку: он молча разглядывает свои руки, притихший и сосредоточенный. – Наруто... – Знаю, – он усмехается, и Цунаде чувствует горький привкус во рту. – Это была вынужденная мера, так? Цунаде медленно кивает. Любые доводы сейчас будут выглядеть попыткой оправдаться, а такие вещи Наруто чует за версту. Он тяжело поднимается. Потемневшие глаза и выступившие на скулах желваки выдают решимость – Цунаде хорошо знакомо это выражение лица. – Куда? Она со вздохом показывает на дверь: – Тебя проводят. И... Будь благоразумен, Наруто. Они спускаются долго. Становится холоднее, а массивные двери с выцветшими печатями-замками попадаются всё реже. Какие мрачные секреты скрываются за ними? Сколько ещё «мертвецов» погребено здесь ради безопасности Конохи? Наруто понимает, что не хочет знать. Внезапно прямой коридор заканчивается тупиком. Человек в лисьей маске и форме АНБУ поводит рукой, и глухая стена растворяется в воздухе, открывая взгляду дверь. Ещё один взмах: бумажная печать осыпается прахом. АНБУ отступает на шаг и исчезает так же, как каменная кладка секунду назад. Глазам Наруто требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку. Воздух здесь спёртый, затхлый, такой же, как в убежище Орочимару, но Наруто различает едва уловимый запах мыла. – Ты всё-таки пришёл. Наруто вздрагивает всем телом. Не от неожиданности – он знал, кого увидит. Он даже думал, что успел – насколько это возможно, конечно – подготовиться. Но этот голос, полный спокойствия и уверенности, в один момент лишает его иллюзий. – Подойди ко мне. Присядь, – тёмный силуэт на кровати подвигается, давая ему место. – Я хочу хорошенько рассмотреть тебя, а моё зрение в последнее время оставляет желать лучшего. Она долго разглядывает его, а потом протягивает тонкую руку и, мягко рассмеявшись, ерошит светлые волосы. – Ну-ну, не плачь. – Что? Я не... – Наруто недоумевающе дотрагивается до своей щеки – мокро. Она снова смеётся и замечает, покачав головой: – Я неплохо знала твою мать. У неё были прекрасные волосы – красные, как кармин. Кто бы мог подумать, что ты окажешься светловолосым, ведь Узумаки отличаются сильными генами. Ему нестерпимо хочется извиниться: за Третьего, за старейшин, за каждого жителя Листа. За само существование этого жуткого подземелья, этого склепа; за то, что единственная хорошая новость, которую он может ей сообщить: её сыновья живы, хоть и являются врагами Конохи, как и она сама. Он рассказывает Микото всё, начиная с их детского соперничества с Саске и заканчивая его уходом из деревни. Он говорит быстро, сбиваясь от захлёстывающих эмоций. Она слушает не перебивая, лишь кивает изредка да улыбается краешком губ. Наруто снова спускается в подземелье месяц спустя. У него в кармане старая фотокарточка, на которой Саске выглядит даже более серьёзным, чем обычно, и оплавленный чидори осколок камня. Микото не выглядит удивлённой – кажется, она не сомневалась, что он вернётся. Она принимает фотографию дрожащими пальцами, впивается взглядом в ещё совсем детское лицо. – У него глаза брата, – говорит Микото, и почему-то от её безобидных слов Наруто становится жутко, но это ощущение быстро сменяется другим – щемящим, почти болезненным. Если бы Саске знал, что она жива!.. Всё, абсолютно всё могло быть иначе. Если бы только... Развязав узкий пояс, Микото спускает юкату с плеч и, не смущаясь наготы, прячет снимок в потайной карман. У неё родинка под левой ключицей, маленькие, плоские груди с бледными сосками, а между ними – длинный, скверно заживший шрам, похожий на канат. Вспыхнувший Наруто силится отвернуться, но шрам, эта багровая змея, завораживает его, гипнотизирует: бугристое, извилистое уродство на белом полотне кожи. – У Итачи дрогнула рука, – проведя по нему пальцем, безмятежно поясняет Микото, перехватив его взгляд. В её собственных глазах плещется безумие, и Наруто почти ожидает, почти желает увидеть шаринган. Они видятся так часто, как позволяют миссии и Цунаде. Встречи всегда проходят одинаково: какое-то время они сидят в тишине, потом Наруто начинает говорить – обо всём и ни о чём. Когда он замолкает, Микото ласково привлекает его к себе, и он послушно обнимает её, утыкаясь носом в её обнажённую грудь. Микото поёт. У неё нежный, тихий голос. Обрывки колыбельных сменяются считалочками и детскими стихами, чередуются, затихают и переходят в бессвязное бормотание, но Наруто не вслушивается: слова не важны. Ему хорошо и спокойно; он ловит губами её мягкий сосок и втягивает его в рот, слегка покусывая, пока тот не затвердеет. Когда Наруто засыпает, а руки Микото затекают, она высвобождается из объятий, бережно опускает его голову на постель. Покидая застенки, Наруто рассматривает запечатанные двери. Безумие Учих заразно, и однажды за одной из них может оказаться он сам.