Please, don't go

             Дорогой Джереми!              Улыбка освещает его лицо, когда пальцы проводят по шершавой бумаге. Всего два слова заставляют его сердце биться чаще, делая хмурый день светлее.        — Джереми, ты готов?              Спрятав письмо в карман видавших и лучшие дни джинс, юноша выглянул на крыльцо дома. Если бы сейчас из дома напротив выглянул паренек с расстрёпаными каштановыми волосами, в темно-зелёной куртке и потертых джинсах, он бы подумал, что напротив его дома установили панорамное зеркало.        — Сегодня без меня, ребят.              Никто и внимания не обратил, настолько все были увлечены предстоящей поездкой в лес на охоту.              Вернувшись в дом он тихо притворил за собой дверь, проверил кошачью дверцу и напоследок бросив: «Я буду наверху», направился вверх по лестнице. Наверху было нечто особенное, состоящее из воспоминаний, его собственный мир собираемый по песчинкам. Единственное место, которое действительно принадлежало ему, куда не входил никто, предварительно не получив его разрешения. Его чердак.              Впервые пишу тебе после нашего лета, оно было замечательным. Особенно мне нравились наши прогулки у озера, одна из водяных лилий, подаренных тобою, до сих пор хранится у меня, мне удалось засушить её и теперь она напоминает мне о тех днях, что мы проводили вместе. Ты замечательный, Джереми, иногда мне кажется, что я не заслуживаю такого друга, как ты.              О да, он был с ней полностью согласен, он бы мог дать ей гораздо больше, чем просто дружбу, и она знала об этом. Она сохранила его лилию, ту самую, из-за которой юноша сломал весло и ему пришлось грести к берегу руками. Но ведь он достал её, сказал ей те самые важные слова, три слова, десять букв, а она сохранила её.               Взгляд серых глаз со странным блеском бегал по строчкам письма, впитывая в себя аккуратный, ровный, каллиграфический почерк. Что-то твёрдое упиралось в его бедро, но юноше это казалось совсем не мешало.              Помнишь я рассказывала тебе о Джоне? О парне, с которым познакомилась, подрабатывая на выходных в университетской столовой. Он учится на факультете современной английской литературы и ведёт университетскую газету. Так вот, за несколько недель до конца учебного года он сделал мне предложение стать его девушкой. Джон просто замечательный, думаю, многие хотели бы оказаться на моем месте и быть рядом с самим Морландом.              О да, Джереми помнил, помнил и ненавидел одновременно. Вот только Кэтлин была так счастлива, было странно наблюдать за ней и видеть отражение себя самого. Он словно смотрел в зеркало, вот только вместо худого юношеского тела отражалась молодая девушка, и это было единственное различие. Молодой человек видел блеск в её глазах, лёгкий румянец на щеках и широкую улыбку, которая, казалось, никогда не покидала её. Она вся будто сияла от переполняющих её чувств. Джереми видел всё это.              Кэтлин Спайс была влюблена в Джона Морланда так же сильно, как и Джереми Гарфилд был влюблён в Кэтлин Спайс. Волна злости захлестнула его с головой, смешиваясь с отчаянием, резким движением юноша вытащил из кармана джинс пистолет, с которым собирался на охоту.              Он, Джон, я не знаю, как написать об этом, он очень хороший, добрый, умный и заботливый, словно сказочный принц, сошедший со страниц моего дневника, и теперь, когда учиться ему осталось всего лишь год, он сделал мне предложение.              Прекрасный принц, Джон Морланд, хочет, чтобы она стала его принцессой и они жили долго и счастливо. У него, у Джереми Гарфилда, не было билета в это «долго и счастливо», сказка со счастливым концом обошла его стороной, оставив где-то на обочине жизни. Шероховатая бумага выскользнув из раскрытых рук, упала на деревяный пол чердака.              Сколько боли и отчаяния нужно человеку, чтобы забыть о том, какой сегодня день недели, число, месяц и даже год?              Всё это было неважно, когда каждое утро он бежал к почтовому ящику, останавливаясь на полпути, вспоминая, что почту приносят по пятницам, а сегодня среда. Расстояние убивало его медленно, он словно истекал кровью изнутри, а иногда наступала пятница и боль уходила. Словно глоток свежего воздуха, всего несколько секунд и вот он уже разрывает лёгкие изнутри, причиняя всё новую и новую боль.              В такие моменты он хватался за оружие и мчался за город на охоту. В отчаянном порыве он разбил стекло в небольшой библиотеке так, что по руке заструилась тёплая, алая кровь, взгляд обезумевших серых глаз упал на тумбочку у кресла, на которой одиноко лежал пистолет. Трясущаяся, окровавленная рука не хотела слушаться хозяина и с немалым усилием ему удалось приставить дуло пистолета к горлу.              Говорят, карие глаза сводят с ума, он был с этим согласен, оседая на пол. Джереми Гарфилд любил Кэтлин Спайс, не считал её бесполезной. Она оставалась в его памяти очаровательно-красивой, лучшей. Она была его сокровищем.              Было слишком поздно, когда Гариэт Гарфилд поднялась на чердак, её сердце пропустило несколько глухих ударов, прежде чем из груди женщины вырвался душераздирающий вопль.        Двумя неделями раннее.              Ровным, аккуратным почерком Кэтлин Спайс выводила последние строчки, должно быть, самые важные в письме. Лицо её пылало румянцем, а сияющие карие глаза то и дело возвращались к засушеной водяной лилии, чтобы через секунду вновь вернутся к исписанному шероховатому листу.              Вот только, боюсь, Джон не тот, с кем бы я хотела провести остаток жизни и создать семью. Он добрый, умный, ласковый, и многие до сих пор не понимают, как я могла отшить такого хорошего парня. Ох, Джереми, всё это так сложно объяснить и это точно не то, о чем обычно говорят в письме, но вряд ли я скоро смогу вернуться домой.       Я люблю тебя, Джереми.       Твоя Кэтлин.