Мой Исиль

Боль. Боль снова пронзала его тело. Он, сын Феанора, сына Финвэ, ждал свою кончину на скале Ангбанда, прикованный зачарованными цепями правой рукой на западном склоне Тангородрима. Его взор уже не имел ни души, ни жизни. Глаза его превратились в бездыханное стекло. Огонь их пламени угас; казалось бы, он больше не имел надежды на спасение. После стольких месяцев заточения. Эльф сбился со счёта времени своей пытки. Его разум окутало пеленой безысходности от боли, которая стала роднее братьев, роднее отца. Лишь иногда он поднимал голову, щурясь, смотрел на солнце и в бреду повторял: «Анар… Анар… Исиль, где же ты? Исиль?..». Но при наступлении ночи, он вновь твердил: «Исиль? Где ты, мой Исиль?», глядя на серебряный диск Луны. Он не мог вытерпеть мучения, он молил Манвэ о смерти, но все его молитвы и исповеди были обращены в Ничто. Голос его осип со временем от вечного шепота. В первое время казалось, о Эру, всё обернётся. Илуватар сжалится над ним. Эльф пытался подтягиваться, хватаясь второй рукой за ближайший выступ и упираясь в скалу обеими ногами, дабы вырвать браслет из камня. Его глаза были полны всё того же огня, которым он владел с рождения. Его дух не мог успокоиться и сдаться. Но пришлось. Железный наручник стягивал кожу к запястью и уже полностью прилегал к кости из-за вечных попыток вырваться. Кровь медленно стекала по руке, по локтю, по плечу, оставляя след на бледной коже, запекаясь на солнце. Эльф перестал чувствовать пальцы, глупо надеясь, что они ещё смогут обхватить рукоять клинка. Спустя время, может через недели, года, эльф не мог больше дотянуться до выступа. Его тело окаменело, казалось неподъёмным грузом, слишком тяжёлым. Маэдросу думалось, что он сорвётся вниз, разбившись насмерть, но с каждым днём эта мысль покидала его. А Нолдо мог только ждать, ждать и ждать. Для него вся пытка превратилась в вечность, он поддался отчаянию и не смел более принимать попытки высвободиться. Только изредка он повторял молитвы, что не имели более смысла. Эру оставил его. Солнце сменялось Луной, день ночью, и с такой же скоростью душа Руссандола покидала его тело. Огонь угасал, тлело сердце от мысли, что братья — любимые братья, воспитанные им — так и не спасли его. Губы эльфа исказились в пустой, бесчувственной улыбке, которая создавала ощущение безумия. Ветер трепал обрубки медных волос. Прикрывая глаза, Маэдрос вспоминал свою юность, своё детство. Он видел братьев. Он видел отца, но мать он начинал забывать, и с каждым днём он забывал и остальных, видя перед собой лишь Исиль. Образ её представлялся Нэльо мужчиной, кем-то, о ком он и не думал. Время безмятежно и безвозмездно. Оно медленно истязало плоть и душу эльфа. Он ждал, не сдавался, не верил, что это реальность. Но однажды, услышав музыку труб Финголфина, Маэдрос распахнул глаза в удивлении, ибо до этого всё казалось ему бредом. Он оттолкнулся от стены и закричал, навстречу пению труб, но голос его затерялся в каменном эхе, и никто не услышал его. Тогда мир для Нэльо потускнел. Он не видел красок, он видел лишь пелену отчаяния перед собой, когда в воздухе вновь воцарилась тишина. Небо теперь серое, всё серое, не имеющее цвета. Даже рыже-каштановый цвет волос — редко встречающийся у эльфов — потерял тот гордый огненный оттенок. Только Исиль оставался для Нолдо цветным. Его улыбка излучала приятный синий цвет, напоминающий море. В сознании Маэдроса он протягивал руку ему, всё ещё лучезарно улыбаясь. Там, в мыслях Майтимо, было светлее. Он бы остался в них, навечно покинув реальность, но ноющая боль во всём теле быстро приводила эльфа в чувства. Лицо этого мужчины всегда было знакомо ему, но вспомнить он его не смог. Это сына Феанора и спасало. Он звал его по имени, крича, шепча, смотря на небо: «Исиль! Приди же ко мне, Исиль!» Прошло время, и Маэдрос забыл и об Исиле, которого так стойко звал. Он уже не думал о своей жизни, он медленно открывал для себя Врата Мандоса, где теперь и навсегда покоится отец его. Клятва осталась на краю умирающего сознания, и больше не было мыслей в его голове. Его жизнь превратилась в вечное ожидание, которое рано или поздно закончится. В какой-то момент Нолдо услышал игру арфы и чьё-то знакомое пение. Надежда на спасение не появилась. И уже в бреду, сквозь выдуманную агонию, Нэльо пел. Пел также печально, также скорбно, сливаясь с прекрасными звуками. Когда же всё вновь затихло, он закрыл глаза и попытался увлечь себя во тьму, почти сковавшую его, совратившую душу, исказившую дух. — Нэльо! — словно острый клинок, всего лишь одно слово разрезало царившую тишину и разнеслось эхом, отдавая теперь в самом сердце. Этот голос пробудил Майтимо и остановил его на полпути, но, смотря опустошёнными глазами вниз, он глядел на друга, о котором бесстыдно не помнил всё это время. — Финдэкано… — прошептал он, но внимание сына Феанора обратилось лишь на лук за спиной у Фингона. Следя за тем, как он мечется внизу, пытаясь найти хоть какой-нибудь тайный проход, Маэдрос обречённо вздохнул, но так тихо, что до ушей сына Финголфина это не дошло. Взирая на него сверху, в памяти не всплывало ничего. Он, кажется, забыл всё, за что когда-то боролся: родных, Валинор, Сильмариллы… Но лицо друга показалось слишком знакомым. Может это предсмертный бред, и просто Нолдо не хочет вспоминать? Он знает, что помнит, но что-то мешает ему думать об этом. — Потерпи, Майтимо. Я освобожу тебя, — ласковым и утешающим тоном легко промолвил темноволосый эльф, глядя на тело своего друга. Этот взор пронзал душу насквозь и заставлял исколоченное, сожжённое собственным огнём сердце Руссандола забиться новым ритмом. Но в этом не было радости для Майтимо. Он опустил голову и попытался сказать так громко, насколько хватило бы сил, но его голос всё равно оставался тихим. — Убей меня, Финдэкано, убей из лука, — обронил он. Эти слова свалились на Фингона мгновенно, но слишком тяжело было ему это принимать. «Что же ты говоришь, Майтимо? Как я… Как мы без тебя?» — подумал он и отошёл назад. Сердце его остановилось, эльф окаменел и застыл на месте, пытаясь связать слова в предложения. Он не мог убить того, чьё существование даровало ему надежды и жизнь, но иного выхода не было. — Нет, Нэльо, я… Я не смогу, — наконец-таки произнёс эльф, не видя истинную причину для Майтимо бросаться такими словами. — Тебя ждут братья. Подумай, как же они без тебя, без старшего бра… — Мой мир потерял цвет, Финдэкано! Моя душа сгорает в пламени моей же совести, я не протяну более и нескольких дней. Мне в тягость жить! Фингон проклинал единожды самого себя. Он достал лук и натянул тетиву, но руки его предательски тряслись, направляя стрелу на грудь Маэдроса. Тот закрыл глаза в надежде наконец-таки умереть. Он отчаялся и предстал в своём сознании пред Вратами Мандоса, которые мысленно начали открываться, дабы принять новую душу в чертоги. Страх перед смертью рассеялся; теперь сын Феанора был готов к этому. «О, Манвэ! Пусть моя стрела пронзит его сердце» — взмолился Финдэкано и закрыл глаза, чтобы не лицезреть смерти Майтимо. Только тонкие пальцы попытались отпустить тетиву и пустить стрелу навстречу ветру, но кто-то остановил руку эльфа. Юноша повернул голову и заметил могучего орла, который позже подхватил его и вознёс ввысь, направляясь к прикованному Нэльо, не давая и слова вымолвить сыну Финголфина. Но Нэльяфинвэ не обратил на это внимания, пока вновь не услышал голос друга, в котором было столько же боли и печали. Было в нём то, о чём Маэдрос забыл ещё в начале — надежда. Тем их голоса и отличались. Фингон верил, что спасёт двоюродного брата, он надеялся на это, в отличие от Нэльо. Он уже ни во что не верит. Не верит даже в то, что до сих пор жив. — Я вытащу тебя. — Убей меня, убей… — повторял в бреду Руссандол. Через мгновение он почувствовал прикосновение, лёгкое и грациозное — это Фингон дотронулся до его левой руки и закинул себе на плечо, приподнимая обездвиженное тело. Придерживая заключённого в собственные муки Нэльо, он пытался вырвать железный браслет из камня, разорвать его, разжать. Зачарованный металл не поддавался, и тогда Фингон посмотрел в глаза Майтимо и ужаснулся. Неужели это тот Майтимо, которого он раньше знал? Что с ним сделала эта боль? Его глаза всегда горели огнём пламенного духа, а теперь они опустошены, нет даже малейшей искры в них. Стеклянные, ледяные, более не отражающие жизни, нежелающие видеть этот бесцветный мир перед собой. — Убей меня, — вновь повторил он и поднял взор на своего брата. Слёзы невольно заполонили очи и покатились по впалым щекам, оставляя прозрачные следы на бледной коже. Финдэкано сглотнул ком, что застрял у него в горле от такой картины, и отвернул голову, не желая это запоминать. — Нет. Фингон достал клинок и вновь обратил внимание на Маэдроса — его плечи вздрагивали от тихого дыхания, а биение сердца не было слышно, но колотилось оно слишком часто. Финдэкано почувствовал, как дрожат его пальцы, весь холод его тела. «Скоро всё закончится, Майтимо, я обещаю» — мысленно проговорил эльф, но вслух произнести не решился. — Я угас, Финьо, — промолвил Руссандол и взглянул на свою прикованную руку, которую он уже давно перестал чувствовать. Фингон прижал его голову к своему плечу, не давая возможности увидеть, как одним движением он разрубил мышцы и сустав на запястье, высвободив Маэдроса от железных оков. Его тело поддалось вниз, но Кано не дал ему упасть и обнял, усадив его рядом с собой меж крыльев орла Торондора. И тогда Маэдрос, не чувствуя боли, вспомнил про Исиль. Про силуэт мужчины, который стоял перед ним в его мыслях. На душе стало тепло от одной мысли, что даже в бреду Финьо был с ним и протягивал руку помощи, но в то же время был слишком далеко. Его образ, который до самого конца Нэльо не смог вспомнить, не позволил сгинуть ему, не дал до конца сгореть его душе в муках. — Мой Исиль… — произнёс тихо Майтимо, слегка приподняв уголки губ, глядя на Финдэкано сквозь пелену слёз, а тот нагнулся ко лбу Руссандола и слегка коснулся его своими губами, поглаживая свободной рукой рыжие отросшие волосы. Часть тепла от Астальдо передалась ему, согревая его тело. Боль постепенно проходила, но даже если она когда-нибудь исчезнет, то напоминания о ней, словно боевые раны, никогда не заживут на душе храброго воина. В то мгновение мир для Маэдроса стал по-настоящему цветным, но краски теперь же более темные. Он видел его таким, каким не видел во время пребывания в Ангбанде, и Нэльо заметил, как Врата Мандоса закрываются перед ним, а сзади, возвращая к реальности, стоит его Исиль с заплетёнными тёмными волосами в косы с золотыми лентами. Теперь же Нэльо взял его за руку, ощутил тепло его тела и вывел их обоих из этого тёмного и лживого мира на свет.