Грядет Рагнарек

Я сбросил оковы сна, но рев вечного пламени все еще стоял в моих ушах, готовый сжечь это старое тело дотла. Скоро, совсем скоро… И легкий вздох вырывает из слабеющих легких еще одну каплю влаги. Я вспоминаю. Перед моим внутренним взором вновь проносятся цветущие равнины, покрытые свежей травой, и бесчисленные стада диких животных топчут эту сочную зелень, но никак не могут растоптать. Я помню трубный голос слона, схваченного моими тугими кольцами, и гневное рычание львов, которых мне всегда удавалось отогнать от задранной добычи, плаксивый лай шакала, дожидающегося объедков, и пронзительные крики спускающихся на пиршество стервятников. Я помню жаркое дыхание наступающей засухи – и незабываемую песню вернувшегося дождя, вновь наполняющего озера водой, в которой я мог омыть свою испачканную ядовитой слюной морду. Я помню печальный зов одинокой гиены, воющей по ночам в поисках сородичей, и далекое пение собравшихся вокруг костра людских племен – ах, слабые человечки, легкая добыча, но как же приятно было слушать их молитвы, благосклонно принимать даруемых в ночь полнолуния белошерстных ягнят и любоваться на бесчисленные свои изображения, вырезанные из дерева, камня и кости! Я помню. Хотя с каждым годом мне все труднее и труднее верить воспоминаниям… Я открываю глаза, и слепящее солнце отражается в моих зрачках – безжалостное и свирепое, как хищник, поджидающий свою жертву. Сколько лет я уже не выходил наружу – десять? Может, двадцать? Здесь трудно следить за временем, в мире, где не бывает весны, мире, где раскаленные ветра тащат за собой лишь тучи едкой пыли, мире, где бесконечной чередой тянутся до горизонта золотистые барханы песка. Вода ушла, покинула эти края, забрав с собой почти всех животных, а за ними ушли и люди, оставив черные кострища и покинутые хижины, в которых нынче обитали лишь змеи да скорпионы. Некогда великолепная земля стала пустошью, а затем – и пустыней, голой и безжизненной, вздорной и непокорной – наверное, одному лишь мне все еще казалось, что это я властвую на ее просторах, а не она навеки похоронила в себе мое величие… Скоро. Один вздох, один удар сердца. Я уже не помню, сколько их насчитал. Может быть, десять тысяч, может быть, еще больше. Мое время подходит к концу – время, которое измеряет это старое тело, последнее тело – ему уже не найдется замены. Сточенный до основания зуб, обломавшийся рог, сломанный пополам старый инструмент – в былые времена мне не составляло труда покинуть издыхающую оболочку и подыскать себе новую, молодую и полную сил, чтобы вновь бежать по равнине наперегонки с дикими верблюдами, сбивая их с ног ударами хвоста, чтобы вдыхать пьянящий запах крови, чтобы насыщаться ею до отвала – вволю, вволю, и вскидывать голову к прокаленному дотла небу, чтобы солнце отражалось в пламенно-алых глазах заревом очередной победы!.. В былые времена, когда еще не нарушился этот вечный цикл – я знал, что никогда не умру. Я знал, что буду хранить этот хрупкий баланс, владычествовать над новой жизнью, подхватывая души своих серых братьев в ледяной бездне забвения и, сквозь пламя и жар, унося их навстречу очередному возрождению. Каждая испуганная душа побывала в моих крепких объятиях, защищенная от огня чешуйчатым щитом моей шкуры, каждую я провожал до ее еще нерожденного тела, каждую бережно опускал в новую раковину – чудесную жемчужину, которой вот-вот предстояло появиться на свет. Я знал, что на смену каждому убитому мной животному обязательно родится новое; я верил, что, пока стоит этот мир, мне из него не исчезнуть… Я ошибался.

* * * * *

Я очнулся после тяжелой дремы, но бешеный свист холодного ветра все еще звенел в моей голове, готовый превратить это умирающее тело в глыбу льда. Скоро, совсем скоро… И легкий вздох вырывает из слабеющих легких еще одну толику тепла. Я еще не забыл. Я был здесь, когда весеннее тепло разогревало промерзшую землю, и на ветках деревьев набухали почти, вот-вот собираясь распуститься нежной зеленой листвой. Я помню серебристый звон капели, бешено носящихся по размякших сугробам зайцев и заливистую трель певчего дрозда, вернувшегося домой из теплых краев; короткий вскрик оленя, заметившего мою стремительную тень, бархатистость его пушистых рожек, налитые кровью яблоки темно-карих глаз, из которых постепенно вытекали последние капли жизни; волчий вой лунными ночами, шорох быстрых лап и бирюзовые огоньки зрачков, следивших за мной из чащи – голодных, внимательных, осторожных. Я помню далекий лай собак и скрип полозьев, кисловатый душок выделанных шкур и вкусный запах мяса, поджаренного над костром, тонкий вскрик новорожденного младенца и задыхающийся кашель старика, которого сородичи относили в чащу, умоляя меня даровать ему легкую дорогу в царство духов. Я помню. Но порой мне кажется, что все это было лишь нелепым сном… Я открываю глаза, и мертвенно-белый лик луны отражается в них холодным светом, столь же бездушным, как и застывший в ледяном оцепенении лес. Где-то наверху, среди заснеженных крон, мечется ветер, но у самой земли воздух спокоен, и девственно-чистые сугробы переливаются, точно алмазные груды, все ближе и ближе подбираясь к моему логову, грозясь вот-вот засыпать его целиком. Ужасающие метели сменяются хрусткими затишьями, когда даже скрип умирающего дерева может показаться резким выстрелом, и с каждым годом они слышатся все чаще, с каждым новым днем, отмеряющим то время, что осталось этому задыхающемуся в объятиях зимы лесу. Скоро. Один вздох, один удар сердца. Мне осталось совсем немного, хотя, должно быть, я и не замечу, как умру… просто в какой-то миг перестану дышать, и зыбкие сумерки моего сна превратятся в бесконечное падение на дно изначальной бездны Гиннунгагап. Никто не знает, есть ли у нее предел; никто не бывал там и не вернулся обратно, чтобы рассказать об этом, ибо темная, беспощадная, она без остатка пожирает все потерянные души, за которыми уже не присматривают их хранители. И мне уже не вернуться из этой темноты, не вылезти по весне на залитый лунным светом пригорок, не подставить чешуйчатую голову молочно-белым лучам, чтобы серебрили мою старую шкуру, чтобы загорались живым светом в льдисто-голубых глазах!.. В былые времена, когда еще не нарушился этот вечный цикл – я знал, что доживу до следующего теплого сезона. Я знал, что буду неизменно ходить по краю между этим миром и потусторонним, оберегая своих серых братьев и не давая им заблудиться в беспроглядном мраке, отыскать дорогу к следующему воплощению. Мое тело поддерживало этих слабых, перепуганных созданий, подобно водам загробной реки, мои быстрые ноги помогали им двигаться дальше, мои ядовитые клыки растапливали все ледяные преграды на их пути, на этой бесконечно долгой дороге к тому месту, где белое становилось черным, где синее сменялось алым, где один из нас становился другим – и круг начинался заново. Я знал, что любое умершее существо не окажется брошенным и забытым, не замерзнет в беспредельной мгле, покуда я буду стеречь эту границу, не давая ей рухнуть; я верил, что, пока стоит этот мир, мне из него не исчезнуть… Я ошибался.

* * * * *

Мы ошибались. То, что когда-то было едино, пошло трещинами, вот-вот грозя развалиться. То, что хранили на протяжении тысячелетий – сберечь не смогли. Этот мир стал похож на хрупкую драгоценность, пепельную фигурку, ледяной кристалл: стоит лишь чуть-чуть постараться, и он развалится на куски, которые немедленно исчезнут в Гиннунгагап, бездне воплощенных кошмаров. Век за веком, с каждым новым днем – умирали и уходили, полные сил и жизни, нарушали вечный круг, лишали мир его защитников, не дававших пламени и льду поглотить его и упокоить в своей адской утробе. Смертные сражались со смертными, духи – с духами, и предательства, ненависть и раздоры все больше и больше нарушали целостность сферы, разбивали защитный панцирь, приближали роковой конец. Скоро, совсем скоро этот цикл завершится, и Хаос возьмет свое над созданным нами порядком. Он разрушит то, что было построено на заре времен, испепелит землю, застудит океан, лишит мир последней искры жизни – кто знает, сколько времени понадобится на то, чтобы переписать мировую историю с чистого листа? Сколько лет – веков, тысячелетий?.. – среди развалин минувшей эпохи будут блуждать лишь ледяные ветры да языки пламени? Сколько пустых ночей и бесполезных дней исчезнет в небытие, прежде чем две непримиримые стихии вновь сойдутся в равновесии, ознаменовав рождение нового мира? Мы умираем. Мы исчезаем. Песком по выжженным скалам, снегом по промерзшей земле – мы отмеряем время, что еще осталось до начала конца. Каждый вздох, каждый удар сердца. Скоро нас не станет. Мы вновь обретем целостность, прежде чем исчезнуть навсегда и позволить трещине в невидимом стекле возобновить свое роковое продвижение. Айсберг на севере сдвинется дальше, жаркое дыхание юга испепелит очередную долину, до отказа засыплет ее песком, и оставшимся в живых придется бежать изо всех сил, лелея зыбкую надежду, что им еще удастся избежать гибели, обогнать лед, оставить позади пламя… Но все тщетно, тщетно. Этому миру уже давным-давно был подписан смертный приговор. Чаши весов наконец-то сместились, и голодные тени уже ждут нас в Гиннунгагап. Скоро, совсем скоро… Грядет Рагнарек.

Конец.