Разбиваясь о камни

I'm giving up the ghost of love And a shadow is cast on devotion She is the one that I adore Queen of my silent suffocation Break this bittersweet spell on me Lost in the arms of destiny Bittersweet I won't give up I'm possessed by her I'm bearing a cross She's turned into my curse*

Apocalyptica & Rаsmus & HIM - Bittersweet

      У меня дерьмовый характер, меня тянет к опасности. Доходит до смешного, даже в метро мне неумолимо хочется свалиться на рельсы. Страх меня гипнотизирует и одновременно мобилизует, инстинкты, словно отключаются, я каменею, и не могу пошевелиться. Прокурор говорит, что я ни черта не боюсь, мне бы следовало работать в полиции, а начальник местного отдела утверждает, что это совершенно исключено, в первую же заварушку я бросилась бы под пули с широко открытым глазами, и очутилась бы в гробу, накрытом американским флагом.       Все мои влюбленности заканчивались мучительно, потому что я всегда выбирала не тех. Однажды даже влюбилась в своего подзащитного. Это был сущий ад, я едва не потеряла работу. Не знаю, что меня привлекало — безрассудное бесстрашие, отрицание любых правил, дух силы и свободы или то самое чувство опасности, которое зажигало меня изнутри… ***       Джеймс появлялся редко. Стив говорит, он приходит, когда что-то вспоминает, удостовериться, что не бредит. Обычно он приходит ночью, они разговаривают на кухне, недолго. Стив возвращается с застывшей на лице улыбкой, но глаза его полны тоски, а взгляд направлен в никуда, и он молчит весь вечер. Я не лезу с расспросами, допросов мне хватает на работе. Утром капитан рассказывает, что Баки вспомнил драку в подворотне и день, когда его впервые поместили в криокамеру. Я слушаю, и мне жутко. Мне не верится, что все это происходило на самом деле, будто Стив пересказывает мне фантастический роман, но глядя в его полные боли и вины глаза, я понимаю, что все до последнего слова — чистая правда, и мне становится холодно от ужаса.       Солдат сидит за столом, скрестив руки и чуть наклонив голову на бок. Рядом стоит открытая бутылка пива, он рассматривает меня внимательно, будто диковинное насекомое под лупой. Я слышу механический шелест, глубокий вдох, слышу, как шипит пена, как он делает глоток и ставит бутылку на стол, с грохотом, будто нарочно.       — Я думал, Роджерс никогда не найдет себе девушку, — он усмехается, а я выхожу из кухни. У Стива было задание в Вашингтоне, я была дома одна, и мне было не по себе. Тот человек был насквозь пропитан тьмой, опасность пульсировала по его венам вместо крови, безумие и гнев всполохами сияли в светлых его глазах, и мне впервые стало страшно по-настоящему. Впервые опасность меня не манила, она меня отталкивала, вынуждая прятаться в спальне, надеясь, что незваный гость не задержится. Я ощущала необычайно ясно, что с такой гибельной угрозой не сталкивалась никогда в своей жизни.       Ах, как не прав был Стив, того парня с фотографии в музее больше нет, его не вернуть, даже если он вспомнит все. Этот призрак был кем угодно, но только не сержантом Барнсом, о котором мне с тоской и гордостью рассказывал мой капитан. За седой ледяной стеной был незнакомец, за колючей морозной тишиной таилась лавина, которая могла обрушиться от одного неверного шага, и мне хотелось бежать. Бежать из почти своей квартиры прочь, как можно дальше. Любая подворотня, любой глухой проулок, где можно было наткнуться на грабителя с обрезом, казался сущим раем по сравнению с маленькой кухней в большом многоквартирном доме, где сейчас был он.       Я хватаю куртку и выхожу. Уже поздно, свет из окон тускло льется на мокрый от дождя тротуар, от уличных фонарей, покрытых толстым слоем грязи и пыли, толку нет, а луна прячется за плотными облаками, которые вот-вот снова принесут с собой дождь. Воздух прохладный и свежий, я втягиваю его носом шумно, стараясь выветрить из головы навязчивые мысли, и выдыхаю ртом, разглядывая клубящийся пар. В голове долгожданная пустота, мне холодно и мне отчего-то неимоверно тоскливо, так, что хочется выть.       — Боишься меня? — меня окрикнули сзади, и теперь этот голос я узнаю из тысяч других. Я оборачиваюсь, Джеймс прямо передо мной, прячет руки в карманы потертой джинсовой куртки и ухмыляется. Я смотрю в его глаза прямо, собрав в кулак остатки самообладания, и проваливаюсь под лед. Я забываю, что на вопрос полагается отвечать, молчу, беспомощно тону в светло-сером ледяном озере, и кроме стальной угрозы вижу на самой глубине промелькнувшую мимолетным блеском от фар проезжающей мимо машины глухую печаль.       — Правильно делаешь, — он проследовал мимо меня, перешел дорогу и скрылся в переулке, а я еще долго рассматривала клубы пара, причудливо пляшущие у моего лица, не замечая, что замерзаю окончательно. ***       Я даже не пытаюсь его понять. Лезть в душу и приставать с расспросами — не в моих правилах. Тем более в эту душу лезть мне не хотелось совсем, страшно было не выбраться оттуда. Он мог появиться в любой вечер, ночью, в хлам уничтожая мои планы и мой распорядок. Я просто привыкла…       — Почему ты днем не приходишь? — я задала один единственный вопрос за несколько недель.       — Слишком заметно, — он отсалютовал мне левой рукой, и я спешно отвернулась.       Он приходил даже тогда, когда Стива не было. Я оставляла ему ужин, и уходила спать. Да, я трусливо пряталась, я не могла выносить, что молчаливая фигура в кресле в углу или за столом следит за каждым моим движением, словно я потенциальная угроза или экспонат в музее. Мне страшно было проходить мимо, я вздрагивала от резкого металлического лязга, когда все пластины его протеза перестраиваются плотно в один ряд, а он только усмехался. Ему нравилось меня пугать, а мне надоело пугаться.       Я разливаю чай по чашкам, ставлю их на стол и сажусь напротив. Джеймс поднимает на меня тяжелый взгляд, бровь его вопросительно ползет наверх, и на небритом лице мелькает уже привычная мне ухмылка напополам с интересом.       — Покажи, — я киваю на руку с самым невозмутимым видом, на который только могла быть способна сейчас с этим непонятным мне человеком.       — Визжать не будешь?       — Я помощник окружного прокурора. Много чего повидала, — отрапортовала я, отхлебывая чай.       Я едва не подавилась, обожгла язык и звякнула чашкой об блюдце, не рассчитав силу, с которой, не глядя, опустила ее на стол. Он в одно мгновение стаскивает футболку, и я не знаю, на что мне смотреть. Бордовые рубцы на месте соединения тела с протезом, блестящий, сверкающий металл от плеча до самых пальцев, красная звезда — рисунок, который я никак не могла разглядеть под тканью футболки или совершенно невозможный торс, словно выточенный из дерева или отлитый из стали. Ужасающий, вселяющий дрожь вид. Вид, что использовала «Гидра» для устрашения своих врагов. Этот образ, мелькавший десятилетиями в военных хрониках. Этот человек, которого считали призраком, легендой, мифом сейчас стоял передо мной, во всей своей удивительной, пугающей, обнаженной реальности.       Я проклинаю себя за то, что начала эту игру. Я была уверена, что не проиграю. Но я встаю из-за стола и краешком затуманенного сознания замечаю, что нахальная ухмылка сползает с его лица, а в глазах тухнет едва теплившаяся искорка надежды и сменяется болью и разочарованием. Скрываюсь в спальне, запираю дверь на замок и сижу, тупо уставившись в одну точку. Мне было тошно, как в тот вечер, когда я замерзала на улице в ожидании, что он, наконец, уйдет. Мне было горько и гадко от того взгляда, что был брошен мне в спину. Я сделала ему больно, я дала ему понять, как он ужасен, как уродлив, как отвратителен. Мне было тоскливо от того, что на самом деле я так не думала… ***       Его не было почти месяц. В суете дня я забывала тот злополучный вечер, особенно, когда рядом был Стив. Но когда на город опускались сумерки и снова собирался осенний дождь, мне становилось тоскливо, так, что хотелось выть. Стив перемен не замечал, да и мне не хотелось делиться. Эта тайна стала первой в череде тайн, что мне предстояло скрывать и оберегать от моего капитана, чтобы не разбить ему сердце…       Ближе к полуночи Джеймс врывается в квартиру, как ни странно, через дверь. Он перепачкан кровью и грязью, прижимает к боку живую руку, прихрамывает и заваливается прямо на диван в гостиной, пока я, молча, с открытым ртом созерцаю его неверные передвижения. Кровь сочится на диванную подушку, я рвусь в ванную, достаю аптечку и бегу обратно. Он стаскивает куртку, майку, и я механическими движениями обрабатываю рану, стараясь не смотреть ему в лицо. Язык присох к нёбу от неожиданности, страха и чудовищной близости опасно совершенного тела, я не могла выдавить из себя ни звука, не могла задать ни единого вопроса. Я зашиваю рану, прикасаюсь ладонями к его коже, и мне снова хочется бежать. Я оставляю его спать в гостиной, ухожу в спальню, и мое сердце трепещет, и бьется слишком быстро, и мне жарко и холодно одновременно.       Я не сплю. Голова гудит от мыслей, ночной гость за тонкой гипсокартонной стеной не дает мне покоя, а сердце не желает возвращаться в привычный ритм. Я на цыпочках прохожу мимо чуть прикрытой двери гостиной на кухню, наливаю воды из-под крана. Что-то заставляет меня обернуться, и я роняю стакан с грохотом на пол. По полу разливается лужа, таща за собой осколки, а я снова проваливаюсь под лед.       Я рвусь с места, поскальзываюсь на мокром полу, меня хватают сильные руки, и металл холодит мою спину. Джеймс прижимает меня к стене, коленом раздвигает мне ноги, и я цепенею от страха. Он тяжело дышит мне в шею, что-то неразборчиво шепчет, хлопковая майка с треском разрывается на мне. Я хочу кричать, но воздух застревает в легких. Я могу его оттолкнуть, могу ударить в перевязанный бок, но рука замирает на полпути и мне отчего-то думается, что ничего из этого не сработает. Мне кажется, я вот-вот свалюсь в обморок. Мне хотелось упасть в обморок и ничего не чувствовать. Мне хотелось упасть в обморок и не ощущать всем своим существом его жесткий пресс, затвердевшие соски, тепло и холод его рук на моей спине, груди, бедрах. Он разворачивает меня спиной, стаскивает штаны и входит резко, так что я сдавленно вскрикиваю, и слезы льются у меня из глаз. Я превращаюсь в камень, не могу пошевелиться, рефлекторно пытаюсь отстраниться, но он подтягивает меня ближе, требует, чтобы я прогнулась, вонзается сильно и глубоко, рычит мне в шею. Мне больно, я почти отключаюсь от беспомощности и страха, но кричать я не могу, лишь сдираю ногтями обои на стене.       Он выходит так же резко, кончает мне под ноги, разворачивает лицом. Я не могу держать голову прямо, он хватает меня за подбородок металлической ладонью и заставляет смотреть в глаза. Лютый холод и слепящая ярость, глухое отчаяние и боль, мутное возбуждение и превосходство, я собираю этот паззл из всех оттенков его эмоций, пытаясь сложить единую картину, но перед глазами то и дело всплывает пелена и скрывает от меня его лицо. Он провел пальцем по моим губам, и я вспомнила, что он ни разу не попытался меня поцеловать.       — Теперь ты будешь бояться меня еще сильнее, — казалось, он злорадствует, он упивается своим презрением и моей слабостью, купается в своей ненависти и наслаждается моим поражением. Он больно вжимает меня в стену еще раз и резко отталкивается. Я едва удерживаюсь на ногах, закрываю лицо руками и сползаю вниз. Я ничего не чувствую. Ничего совершенно. Меня стерли. Уничтожили.       Я слышу, как он одевается, и рывком встаю с пола. Натягиваю рваную одежду по дороге и преграждаю ему пути отхода. Теряя остатки разума, я бросаюсь на него, бью кулаками по груди, кричу, что я представитель закона и посажу его за решетку и еще какую-то чушь. Я била его по лицу, хлестала по щекам со всей ненавистью, на которую была способна, я была в ярости, я хотела тысячу раз сделать ему больно физически, хотела обидеть словами. Он перехватывает мои запястья только изредка, позволяя себя ударять. Глаза его теперь были полны растерянности и сожаления, он прикрывает их, защищаясь от моих ударов, и эта резкая смена его настроя повергает меня в ступор. В последний раз он перехватывает мои ладони и вдруг стискивает в объятиях, так крепко, что воздух покинул мои легкие. Он тычется носом в мою шею, сгребает волосы рукой, прижимается так сильно, будто я спасательный круг, а он тонет, тонет в своем собственном болоте. За ним захлопывается дверь, и я остаюсь на месте, не желая осознавать и поверить в то, что случилось. ***       Я ничего не сказала Роджерсу. Полная идиотка. Стоило рассказать, и ночные визиты закончились бы раз и навсегда, и Стив потерял бы своего друга дважды. Но я смолчала, либо оттого, что слишком любила капитана и не хотела делать ему больно, либо отчего-то другого, и я не хотела в себе копаться, чувствуя, что ничего хорошего там не найду.       Я прихожу после работы, звонко бросаю связку ключей на столик, кидаю сумку и чертовы папки с делами на пол, планируя поработать на выходных (Стива все равно не ожидается ближайшие три дня). Включаю свет, и прямо передо мной, как часть тьмы, как порожденное ею чудовище, которого свет лампы прогнать не смог, возникает Джеймс. Я подбираюсь моментально, выхватываю пистолет, который купила на следующий же день, и молча, поджав губы, застываю на месте, держа его на мушке.       — Это не так просто, как ты думаешь, - он приближается нарочито медленно, как наглый уличный прикормленный кот. Передергиваю затвор. Солдат не дрогнул, шаг не сбавил, а только криво улыбнулся. Я наблюдала за ним, как завороженная. В глазах его плескался Северный Ледовитый океан, громадные льдины ударялись друг о друга, рассыпаясь на мелкие кусочки, а на зеркальной поверхности его вспыхивало причудливыми узорами северное сияние. Я возвращаюсь в реальность, когда дуло упирается ему в грудь, он усмехается, а я понимаю, что снова проигрываю. Он обхватывает пистолет рукой, сильнее прижимает его к области сердца, я смотрю на это, и мне становиться трудно дышать. Я этого не сделаю. Никогда.       Он забирает оружие у меня из рук, кладет на столик рядом с ключами и целует меня. Я словно под гипнозом, и не могу сопротивляться, и хочу кричать от отчаяния. Нет, со Стивом не было ничего подобного. Я умоляла себя остановиться, оттолкнуть его, врезать ему, но поцелуй лишь становился глубже. Я отвечала ему, я кусала его губы больно, я хотела почувствовать вкус его крови, я сходила с ума и теряла волю. Я стаскиваю с него майку, и теперь я прижимаю его к стене. Он совсем не сопротивляется, глухо смеется, а мне ни капли не смешно. Я умираю, прикасаясь к его груди, умираю, дотрагиваясь до острого края протеза, умираю, ощущая солоноватый вкус его шеи и совершенно невозможный запах его кожи.       Он хватает меня грубо, больно, тащит в гостиную. Я ощущаю его вес, я возбуждена до предела, до мелкой дрожи, я дышу через раз, выгибаюсь ему на встречу. Дрожащими пальцами пытаюсь расстегнуть пуговицу на его джинсах, у меня ничего не выходит, и я грязно ругаюсь. Я почти полностью одета, но мне плевать. Он снова входит резко, но на этот раз я готова. Я кричу, но уже не от боли, я ощущаю его внутри так остро, я обнимаю его крепче и зарываюсь пальцами в его длинные, темные, с серебристыми нитями волосы. Я кричу, когда он вбивается в меня на всю длину. Кричу, когда бионическая рука сжимает меня сильнее, чем могут выдержать мои ребра. Кричу, когда острый оргазм накрывает меня неожиданно, быстро, и я отключаюсь ровно на секунду. Я замираю, когда хочу расслышать его несвязный шепот. Я замираю, чувствуя, как внутри толчками разливается вязкая жидкость, вытекает из меня и впитывается в обивку дивана. Я не дышу, глядя в седую тьму его глаз, где на самом дне таилась чувственность, забытая и запертая на все замки нежность и сметающая все на своем пути страсть.       Я ощущаю во рту вязкие капли и вкус спермы, смешанной с моей смазкой, скольжу языком по каменному стволу, который целиком не помещается мне в рот. Я помогаю себе рукой, крепко сжимаю член в кулаке, и он стонет так, будто смертельно ранен, и смотрит на меня не верящим, мутным взглядом. Его рука тянется к моим волосам, замирает на полпути, и он откидывается на спинку дивана, не справляясь с взрывной волной острого наслаждения.       На диване тесно, мы скатились на пол. Он опирается спиной о подлокотник, я опускаюсь ему на колени, целую его глаза, уголки губ, колючий подбородок. Я двигаюсь быстро, коленкам больно от дощатого пола, но я не замечаю этого, лишь вижу, как он прикрывает глаза и проводит кончиком языка по губам, и я впиваюсь в них с яростью, со всей ненавистью, со всей мучительной страстью, которая плотной, черной копотью покрыла мою душу изнутри. Мне хочется разорвать его на части, уничтожить, я со всей силы загребаю его волосы в кулак, а он только морщится и не произносит ни звука. Я ненавижу его, ненавижу себя за то, что как раньше уже не будет, за то, что переступила черту и ушла на темную сторону безвозвратно. За то, что с сегодняшней ночи начинался мой личный ад, спасаться от которого мне суждено теперь только в его объятиях, раз за разом убеждаясь, что все это было не зря.       Он снова кончает в меня, и мне плевать на предосторожности. Я ощущаю на уровне инстинктов, на дне души, в глубине сознания, сколько у него власти надо мной. Даже сейчас, когда я сверху, я чувствую свою уязвимость, свою слабость и беззащитность перед его первобытной силой.       — Я не хочу, чтобы ты меня боялась… милая, — Джеймс касается моего лица, и это единственное проявление нежности за все эти часы, но я готова расплакаться от счастья, будто никогда раньше не слышала приятных слов, будто Стив не слал мне сообщения на телефон десятками, будто не посылал цветы с записками, которые бередили душу своей теплотой или заставляли иной раз краснеть от их откровенного содержания.       — Этого больше не повторится, — говорю я так жестко, как могу, но голос все равно предает меня и дрожит, и я понимаю, что солгала.       Я обнимаю его, мои пальцы сплетаются с его неживыми, но такими чувствующими, кладу голову на грудь, чувствую, как он напрягается от новизны ощущений, но потом отпускает себя. Я засыпаю под его шепот. Он, казалось, что-то рассказывал, а я не могла бороться со сном, о чем потом не раз жалела. В следующие встречи он больше молчал, а я не задавала вопросов. Мне было достаточно того, что он ждет меня, что он недоволен, когда я опаздываю, что он совершенно в ярости, если Роджерс возвращался раньше. Джеймс не хочет оставаться в постели, где я сплю со Стивом, поэтому я хожу к нему сама, в старый бруклинский бар, где наверху сдаются номера…       Я больше не боюсь его. Я впитала его, я чувствую его до самого дна, мне не нужно ничего о нем знать, мне не нужно ни о чем спрашивать. Я впитала его боль, его судьбу, я сгораю заживо вместе с ним в его аду, но я не пытаюсь ничего изменить. Он — дикий зверь, которого мне никогда не понять, которого мне никогда не приручить, с которым у меня нет будущего. Он — мое солнце, к которому я стремлюсь, но каждый раз обжигаю крылья и падаю вниз, в пропасть, разбиваясь о камни. Он — моя смертельная болезнь, когда я далеко, и мое исцеление, когда я поднимаюсь по рассохшимся ступенькам, открываю скрипучую дверь номера и смотрю в его светлые, полные нежности глаза.       С ним я горю, а с другим тлею, с ним я тону, с другим — качаюсь на волнах, с ним я опускаюсь на самое дно своей души, с другим — становлюсь лучше и стремлюсь к большему. Я мучительно разрываюсь напополам, я понимаю, что должна сделать выбор, я должна решить, закрыв глаза и стоя ровно на середине пути, как потерянная псина, что разрывается между старым хозяином и вновь обретенным.       Расколотое сердце и разбуженная, поднятая со дна тьма души моей тянет меня в старый бар, а разум четко и непреклонно приказывает вернуться на теплую, светлую кухню, и я умираю. Умираю, понимая, что хочу остаться в темной, холодной комнате с пахнущими сыростью простынями на скрипучей койке. Умираю, понимая, что хочу стать уничтоженной, поглощенной, перемолотой и выплюнутой на обочину шоссе, как уличная дешевка, лишь бы только смотреть в его светлые глаза и слушать его молчание, которое красноречивее слов.       Я вырываю сердце из груди голыми руками, спускаясь по рассохшимся, прогнившим ступенькам. Оставляю хорошие чаевые, и бармен никому никогда не скажет, что видел меня здесь. Я кутаюсь в легкую куртку, хотя на улице уже зима, и ноги мерзнут в туфлях. Я иду назад, иду, оставляя все свое существо с солдатом, чья война никогда не закончится, а моя оболочка, пустая и выпотрошенная, бодрым строевым шагом возвращается под знамена капитана, которого я теперь тоже буду ненавидеть.       И выбор сделан, и нет смелости быть последовательной, и я растягиваю время на бесконечность, ожидая по-детски, что кто-то решит все за меня. Я все так же греюсь под пушистым пледом с чашкой чая и рукой Стива на моем колене, все так же смотрю по вечерам старые фильмы, от которых меня уже начинает мутить, и я представляю, что рука на моем колене не Стива. Однажды я решусь, и будет поздно, и все зайдет слишком далеко, и я признаюсь, что виновна. Но пока время растягивается на бесконечность, я разрываюсь пополам и понимаю, что не могу без них. Без них обоих.