Absinthe.

Не бечено.

Пальцы Тао предательски дрожали, заставляя пару капель рома на дне его бокала (что больше походил на пепельницу), рвано скатываться под углом почти в девяносто градусов с той или иной погрешностью. Он собирал темно-серую пекинскую пыль руками, пачкал брюки, майку и даже волосы, впитывая в себя остатки былого города. Его города. Их города. Он раскатывал между пальцев холодные сумерки, затягиваясь самыми дешевыми сигаретами. Слишком крепкими, слишком горькими. На языке после них оставалось мерзкое послевкусие и нестерпимое желание стать, наконец, свободным. Он стягивал с себя тонкую майку (слишком тонкую для его сердца и легких) и перевешивал часть себя через ржавую металлическую опору, так, что к горлу подкатывал шершавый рвотный ком, уши закладывало, а глаза начинали слезиться. Он выдыхал из себя остатки легких, пару лет жизни и мутный дым, который пах, казалось, горькой полынью и разочарованием. Тао выпил немного больше, чем нужно было. Чем следовало. Горизонт медленно сужался до одной черной точки, назойливо мелькающей перед глазами, словно старая жирная муха. Сейчас он думал о том, что ненавидит людей и Ифаня. В первую очередь Ифаня, потому что «Тао-перестань-меня лапать» или «От-тебя-воняет-сигаретами». От Ифаня воняло офисом, складскими помещениями, кучей бумаг и ненужными цифрами. Ифань никогда не был свободным в его, Тао, истинно-правильном понимании. В жизни Тао, в общем-то, все делилось на две неоспоримые категории: верно и неверно. К примеру, коробка фастфуда, упаковка пива и коллекция черно-белого порно неизменно входила в первую. Просто потому что ему так нравилось. - Однажды ты неизменно свалишься. Шестнадцатый этаж. Будет больно. - Если я захочу упасть, то сделаю это сам. В моей жизни не бывает случайностей. - А как же я? - Разве что. Ифань целовал его седьмой позвонок так, что казалось, губы проходили под кожей, задевали нервы и заставляли тело реагировать именно так, как ему-было-нужно. Тао был - его человек. Он правильно пах, правильно дышал и говорил. Его хотелось впитать в себя до последней капли, забраться с пальцами внутрь, пройтись языком по ярёмной вене и, медленно раздвигая непослушную связь ребер, подобраться к самому сердцу. - Блять. Мы уронили пепельницу. - На соседского кота? - На кота. - И это была вовсе не пепельница. Тебе стоит смотреть шире. - Глотать пойло с пеплом - не значит «смотреть шире», малыш. Тао прижимал Ифаня к тягуче-холодной кирпичной кладке и бесцеремонно забирался левой рукой под резинку домашних штанов, пахнущих чем-то средним между старыми носками и пыльным утром. Пальцы Ифаня были холодными, сухими и рвано поглаживали переплетения ярко-голубых вен на сгибе острых локтей. Он оставлял синяки (голубые, пурпурные, фиолетовые) и розоватые полосы от ногтей, которые буквально дышали этим ифаневским он-только-мой. И не то, чтобы Тао был против, просто Ифаню нравилось иногда чувствовать себя живым. - На балконе? Серьезно? - Ты хотел бы на лестнице? - Не очень. - Я так и думал. Ифань задыхался от этой близости. Его Тао был чем-то невероятным, сверхъестественным, невозможным. Он мог отдаваться Ифаню, стирая колени и локти о синтетический ворс ковра, блядски выстанывая его имя на каких-то необъяснимых полутонах и принимая в себя так, что Ифань, казалось, видел звезды, фейерверки и Бога одновременно. А сейчас он смазано целовал его щеки, шепча на ухо какие-то несусветные пошлости, сбивал все мысли Ифаня куда-то в область паха и заставлял думать лишь о своих руках, небрежно поглаживающих внутреннюю сторону его бедра. Тао был тем, ради чего Ифаню стоило прожить целых двадцать четыре года. - Люблю тебя. - Ну что ты как маленький? - Люблю. Тебя. - Ифань… Пальцы соскальзывали с подоконника, стирали остатки слезшей краски и до порезов вжимались в острые металлические края. Губы Тао были горькими, но такими родными, что хотелось плакать. Руки Тао сплетались за его талией, вжимали в кирпичную кладку и были настолько горячими, насколько это вообще было возможно. В жизни Ифаня, казалось, всегда существовал лишь Тао, его отвратительные сигареты и ощущение того, что он кому-то нужен. - Сигареты убьют нас. - Нас? - Нас. - Глупый. Ифань упирался лбом куда-то в шею Тао, кусал его ключицы и несвязно постанывал, когда его домашние штаны уже давно покоились на соседском балконе, а пальцы Тао издевательски-долго растягивали. Ему было нестерпимо правильно от всего происходящего, будто бы он был создан для Тао, а Тао был создан для него. Будто бы все их недостоны, недокрики, утопающие в плечах друг друга были чем-то настолько естественным, что иначе просто не могло быть. - Нас могут увидеть. - Я был бы не против. - Ебнутый сукин сын. - Пожалуй. Тао целовал его ресницы, губы, скулы, одновременно прижимаясь возбужденным членом к бедру и эта томная-нежность настолько контрастировала с похотью, что хотелось умереть в собственных чувствах. Ифань прижимался еще ближе, заставляя их члены соприкасаться, и еле стоял на ногах от нестерпимой дрожи, что передавалась даже Тао. Ему хотелось настолько, что кончики пальцев ощутимо покалывало и одни лишь прикосновения грозили закончиться продолжительным оргазмом. - Презервативы? - Забудь. - Но… - Просто заткнись, Тао. Я хочу тебя. Тао сминал его бедра так, что было больно обоим, а Ифань предательски пошло водил задницей по каменному стояку, заставляя Тао сжимать зубы до отвратительного скрежета и влажно дышать где-то над ухом. Тао пересчитывал кончиками пальцев его позвонки, медленно входя и ощущая, что его парню действительно-было-больно. Ифань жмурился, кусал губы и изо всех сил старался не «послать этого придурка нахуй», потому что он не был снизу уже пару месяцев, а Тао даже не удосужился как следует его растянуть. - Детка, расслабься, сейчас будет лучше. - Какой же ты… - Восхитительный? - Мудак. Пальцы Тао смыкались на шее Криса, заставляя того нервно дергаться, практически до кровоподтеков и ссадин проезжаясь по ржавым перилам. Ему было страшно. Чертовски страшно. А у Тао стояло так, что хотелось взвыть от боли. Он непременно оттрахает Ифаня этим вечером так, что тот еще сутки не сможет стоять от не унимающейся дрожи в коленях и «Прости, пап, наверное, простыл, сегодня не смогу выйти». Он сдавливал ладони сильнее, заставляя собственные кончики соприкасаться друг с другом, а Ифаня – жадно хватать губами воздух и выгибать спину так, что позвоночник норовил переломиться. Весь их секс был на грани нежности и фанатичного блядства. Тао слизывал капли пота с его позвоночника, жадно кусал лопатки и отчаянно пытался не кончить от того, насколько ему было хорошо в-его-Ифане. Он чуть сильнее сжимал его шею, оставляя синяки (голубые, пурпурные, фиолетовые) и входил настолько глубоко, насколько это вообще было возможно. Он задыхался даже сильнее, просто от осознания того, что этот парень сейчас хрипло выстанывал его имя и почти болезненно сжимал руками его бедра, заставляя быть еще ближе. *** - В следующий раз все же на лестнице. - Ненавижу тебя. - И это почти взаимно. Ифань улыбался тепло и солнечно, тихо дышал в переносицу и был абсолютно счастлив. В его жизни не было никаких «до» или «после», не было прошлого и будущего. И этого, казалось, вполне достаточно. За окном было стабильно плюс восемь (слишком холодно для его сердца и легких), пахло сумерками, горькой полынью и Тао.