Глотая море

Энни Леонхарт привыкла всё держать под контролем; вести себя так, будто её ничто на свете не способно заинтересовать или заставить хоть бровью повести. Она не привыкла показывать свои эмоции. Отец с детства выучил её тому, что сквозь ненужную пелену слёз не видно цели, они могут закрыть поглощающим туманом взор на врага, в любую минуту готового броситься на тебя, воткнув со свистящим звуком кинжал, с наслаждением после этого глядя, как из переплетавшихся меж собой сосудов хлещет речными багровыми потоками кровь. Энни была волком-одиночкой все года, что она себя, как ей думалось, знала. Холодным, не подпускающим к себе никого существом, что может в нужный момент пустить в незащищённую шею клыки, прокусить приторно-тёплую плоть, со звериным желанием наблюдая, как по белоснежным зубам сочится утихающая энергия. Ей казалось, что такой она будет до самой смерти — отрешённой, ледяной, словно замёрзшее на смерть сердце, в котором застыли блестящим хрусталём сгустки алой руды, заставляющей человека вдыхать в грудь оцепеневший во времени ядовитый пар от разлагающейся плоти титанов. Она обещала себе не подпускать близко никого, ведь ей были знакомы последствия. Если человек окажется не тем, беспощадной тварью, без проблем способной продать её где-нибудь за копейки на чёрном рынке. Если вколет нож в спину, вспоров при этом быстрым взмахом руки лёгкие. Или заставит смотреть, как разлагается и без того полный дерьма мир. Проще вырастить крепкую, твёрдую, железно-каменную стену из полной отчуждённости и безразличия. Энни была уверена — такую стену не удастся сломать никому. Это ведь не те жалкие зрелища, которые люди называют своим спасением, а позже в ужасе глядят, как их родных, друзей, товарищей и простых незнакомцев съедают заживо, как им с рокочущим хрустом крошат кости, прокусывая до самого мяса тела. У неё не было сомнений — никто не захочет просто изъявить желание попробовать приблизиться к ней хоть на чуточку ближе дозволенного ею расстояния. Ни капли липкого страха за свою шкуру. В конечном итоге, всё же можно порушить. Под напором времени или же обстоятельств. Солдат Энни Леонхарт сразу отличилась в своём кадетском корпусе, заставив многих закручивать в тряпочку свои восхищения и язвительную зависть. У неё была цель попасть в военную полицию, и Энни стремилась к ней, решившись не замечать ничего дальше своего носа, над которым часто посмеивались за её спиной. Если они думали, что могут этим её затронуть, заставить почувствовать боль, то глубоко ошибаются. Да ей смеяться хотелось с того, насколько они все были слабы. Иногда она даже прикидывала, кто сколько сможет протянуть. И как приятно видеть эти выражения на их глупых лицах. Каждая чёрточка стремительно меняющейся гаммы эмоций; они явно не этого ждали. Она выпивает их сожаление, раздражение без остатка, до последней капли. Предвкушая новую порцию необузданных вспышек удивления, Энни стремительно уходит, исчезает, как и предназначено волку-одиночке. Он был иным, думалось ей тогда. Сжав кулак и приложив его к левой стороне груди, чтоб отдать честь, Энни незаметно продолжала наблюдать за внезапно попавшимся ей на глаза парнем — хилым, худым, он с трудом дышал, занося кулак в воздухе. Энни любила наблюдать, чего-чего, а этого у неё не отнять. Разве что с руками вырезать. Но и тогда, может, она снова возьмётся за весьма приевшееся развлечение. Длинные прямые пряди светлых пшеничных волос разметались, а позже прилипали к шее, щекам. Она усмехнулась про себя, заглядывая в его ярко-голубые глаза. Твёрдый взгляд шёл врознь с его физической формой, и её просто удивляло, что он ещё здесь. Ежедневные тренировки многим даются с трудом, особенно, мальчишке Арлерту — его тяжёлое дыхание во время пробежки можно было услышать, даже находясь от него в довольно приличных метрах. Вдруг её взор зацепился за бледным-бледным цветом кожи на его руках; раньше она не замечала. Или просто не хотела замечать. Что странно, такая же бледность наблюдалась и у неё. Казалось, они оба — абсолютно бескровные, безлико-мёртвые с золотистыми локонами, спадающими на глаза, цвета пронизанного сотнями солнечными лучами льда. Энни не могла объяснить того чувства, что охватило её в тот момент. Ясно, что не восхищение, а о каком очаровании могла идти речь… Он не был ей важен. Совершенно. Но что же удерживало её тогда всё чаще заострять свой взгляд на нём, замечать искреннюю улыбку, когда он смеялся над шутками тугодума Конни или болтал о своём вместе с импульсивным Йегером. Она видела его доброту, которую он спешит проявлять ко всем встречным. Энни негромко вздыхала. Добрым здесь не место. Когда-нибудь доброта погубит его, доведёт до летального исхода. Девушке хотелось прекратить всё это, но противная тяга неподдельного интереса говорила ей совсем об обратном. Леонхарт продолжала думать над этим даже во время стычек с Эреном, на которые он сам вечно напрашивался. *** Энни вздрагивает, когда тёплые и шершавые ладони Армина касаются её холодной шеи. Что её удивляло, это то, что они были так похожи, но только его переполняло тепло, а она, видимо, предпочла вечно покоиться в отстраненном холоде. Почти неосязаемо он прикасается губами к тонкой коже, но этого хватает, чтоб с её посиневших губ слетел глухой стон. Тело начинает покалывать, а биение сердца набирает обороты. Её всегда приводило в изумление то, как он нежен. Ведь она абсолютно не заслуживает этого. Энни добавляет это к списку вещей, которые она должна вернуть Армину Арлерту. Она не заслуживает этого. Недостойна. А он, будто чувствует то, как её переполняет отвращение к самой себе, глумится, касается ещё нежнее, насколько это вообще возможно. Энни чувствует, как выскальзывает из её запрещённых предел жгучее желание. Он помог ей стянуть через голову майку и через секунду припадает к острой, худой ключице, ведёт по ней языком, заставляя Энни засохшими губами хватать холодный воздух. Они умеют выбирать места для встреч. Заброшенная комнатка в одном из оставленных в побеге домов была довольно-таки подходящим местом. Ветхие половицы скрипели от каждого дуновения ветра. Тени бегали кругом, завораживая её взор. Прикусив мочку уха, Армин тем временем устроил настоящую пляску пальцев по её спине. Энни зажмурилась, затаив в себе выбивающийся стон от наслаждения. Он знал, что делает правильно. И её это даже бесило. Это продолжалось уже достаточно долго, и Энни не могла понять, почему этого никто не замечает. В каком-то смысле, и она сама. Кровь лилась по венам ещё жарче, принуждая сгибаться морской волной. Её короткие светлые волосы, обычно собранные в пучок, были распущены, и сейчас они разметались, облипали сбегавшие капельки пота. Его пальцы надавливали на её мягкую кожу в области груди, их сбившееся дыхание сплеталось в одно, в единый воздух. Энни в душе смеялась над тем, что сейчас она отчего-то смущается, как девчонка перед первой ночью, а он — музыкант — играл ею, как на любимом инструменте, томно растягивая моменты, заставляя её желать большего. Она ощущала, как кровь прилила к щекам. Их лица были так близко, они стукались лбами, и Энни, обещавшая себе тянуть до последнего и не соблазняться, припала к губам Армина. Она прижимает его к себе сильнее, впоследствие нависая над ним. Проникая языком в рот, Энни решает изучить каждый его уголок. Чувство голода только нарастает. Там невыносимо жарко, вкусно и сладко. От этого её дурманит ещё сильнее. Энни стонет, а позже вытягивает желанный стон из Армина. Слова застревали в горле, навалившийся экстаз заставлял её шарить руками по его спине, целуя лопатки, плечи, ключицы, опускаясь всё ниже. Вырывающиеся звуки вскруживают голову, буквально сносят крышу. Распущенные волосы рассыпаются по бледным плечам. Он держит её, прижимает ещё сильнее. Ей с трудом приходится отрываться от него, чтоб глотнуть воздуха. Полностью расслабленное тело оседает в его руках. Её грудь мелко вздымалась, а руки Армина прижимали её так крепко, будто если он сейчас отпустит её, расцепит их — то она станет призраком, видением, рассыплется в прах или же исчезнет. Энни внезапно чувствует свободу. И улыбается, надеясь, что Армин этого не заметит. *** Энни до сих пор задавалась вопросом, была ли в это судьба. А потом смеялась над собой же. Энни Леонхарт не верила в судьбу. И та нелепая случайность, что их поставили в одну пару при выполнении заданий, слишком сказалось на ней. Армин был слишком добрым, слишком приветливым, слишком искренним. Армин был весь полон этих слишком. Энни знала, что не заслуживала и части проявленной к ней его доброты, а на вопросы, почему он так хорошо обращается с ней, ведь она слышала, как её звали стервозной сучкой, Армин всё так же просто отвечал, что она хороший и добрый человек. Да, наверное, всё это было шутя, они все были радостны, полны энтузиазма и скачущего экстрима в крови, видать, даже где-то добыли стаканчик выпивки… Энни не обижалась, но и не понимала, почему Армин такой. Армин не смущался показывать свои истинные чувства и переживания на показ — он плакал, страдал и рыдал в голос от раздирающей душевной боли, от потери навсегда ушедших товарищей… Но ни в каком случае не от физической. Энни ненавидела его за это. С другой стороны она ненавидела за это себя. Та деталь, что он считал её хорошим человеком, запала ей в сердце так сильно, что с трудом эти слова, вырезанные на бьющемся органе, было не оторвать. Энни могла отрицать, а Армин в очередной раз качать головой. Она могла спрашивать, а он в ответ вставлял и свой вопрос. Её раздражало то, как он всё время пялился на неё, и однажды девушка тонко намекнула ему, как её это бесит. Он говорил — она красивая. И это не грех любоваться красотой, ведь от тупых рож титанов его уже тошнит. Её сердце учащает ритм при мысли о том, что он находит её привлекательной, в чём с ним не согласится никто. *** Энни поднимала голову к сизому небу. Сейчас она перестала видеть там кровавые кляксы, что уродливыми пятнами въедались в чистейшие белые облака, не замечала там беспечно качающееся безумно усталое тело. Это немного радовало. Холодало. Она не спеша заворачивала за улочки; девушка целиком и полностью оправдывала выражение «тише воды, ниже травы», следуя к месту назначения бесшумно, колеблющиеся завывания ветра очень помогали заметать следы. Наконец, она вышла в лес и давала себе волю. Часто не хватает такой простой прогулки в объятьях плывущих запахов елей, шишек и душистых трав. Она не пугалась протянутой руки — хотя поначалу глядела чуть удивлённо, но всё же сцепляла свои пальцы с его. Невероятный контраст, окативший каждый проводок её тела, был приятен, хоть ей и не хотелось этого признавать. Он застыл, уставившись на их сплетённые руки. Армин был восприимчивым к их прикосновениям; как бы Энни этого ни отрицала, она чувствовала пробегающие искры тепла. Он начинал говорить о прошедшем дне; Энни пропустила всё мимо ушей, так как не любила бесполезных разговоров, а Арлерт был любителем поговорить. Девушка предпочитала бессмысленным словам тишину. Поэтому под её взглядом — немым, безмолвным — Армин затих и перевёл взор на плывшую в чёрных волнах луну. Она же, заметив отвлечённого парня, предавалась удовольствию от близости, раньше казавшейся невозможной, недосягаемой и, может быть, отвратительной. Энни могла признаться только ему, что ей с трудом удаётся заснуть. Но она не ощущала страха или других похожих на него эмоций… Возможно, это была тревога. Но от чего? — Энни, — тихо произнёс Армин, нарушив тишину леса. Он повернул голову в её сторону и, заметив девушку за наблюдением, тепло улыбнулся, увидев в краях её глаз толику смущения, что она вечно пытается скрыть, зарыв глубоко-глубоко. Энни не отвечает, по её взгляду Армин понимает, что может продолжать. — Завтра наша первая вылазка за стену, — через их соприкасающиеся пальцы девушка чувствует, как холод морозит Армина изнутри. Прикрыв глаза, Леонхарт вдохнула полной грудью воздух, бивший жизнью, словно ключевая вода. Они присели у дерева — голова Армина мирно покоилась у неё на коленях. Приятная тишина, парившая вокруг них, напоминала ей о доме. О вкусе сочных яблок и запахе сгоревшей листвы… Энни перебирала пальцами пряди златых волос этого солнечного мальчика, которому обещает вернуть все долги. Он не выглядел уставшим после сегодняшней довольно тяжёлой тренировки, на её редкие вопросы по поводу его переменчивого состояния он не отвечал и старался уйти от темы. Как и она сама. Энни это даже забавляло. Чуть заметная улыбка виднелась на его лице, казалось, Армин видит уже третий сон, но он вовсе не спал. — Армин, — произнесла Энни настолько тихо, что это едва ли можно было считать звуком. На что он приоткрывает немного сонные всё-таки глаза. Их взгляды встречаются. Честно, она до сих пор не может привыкнуть к той секунде, когда его пронзительные, сверлящие будто самую душу глаза, способные прочитать всё от начала до конца лишь одним брошенным взором на лицо, встречаются с её блеклыми и тусклыми. Огоньки света плавали в зрачках, словно отражение луны на водной глади. Леонхарт редко начинает разговор сама, поэтому Арлерт сразу же внимает её голосу. — Да? — спрашивает он, даже немного заволновавшись. Энни отводит лицо от него вновь, устремляя уставший взгляд на горизонт. — Завтра я буду рядом, — хрипло прошептала девушка. При этих словах брови Армина изумленно поднялись. Искренне удивление, блеснувшее в глазах Арлерта, озадачило её. Разве она была такой холодной всё время? Ах да. Была. Армин, безмятежно улыбнувшись ей, проводит пальцем по её щеке. Его кожа была невероятно нежной, что вводило в ступор, а её — грубой от пятичасовых тренировок с самого детства. При соприкосновении сердце Энни затрепетало. — Конечно, — умиротворённо проговаривает парень, проводя тыльной стороной руки уже по другой щеке, — конечно. Он не верит? Думает, что она пытается его лишь поддержать? Ведь она действительно будет с ним. Возможно, на что Энни надеется всем своим существом, ей не посчастливится его встретить. Девушка ощущает эту протянувшуюся связь между ними, которую даже если сильно захочется — не разорвать. Ей кажется, что он тоже это чувствует. И от этого на душе становится чуточку теплее. Она просто наклоняется к его лицу и целует. Губы Армина горячие, мягкие, обжигающие; в забытых воспоминаниях мать целует её в лоб, напевая колыбельную, от которой веяло весной и яблоней. *** Энни кричала ошеломляюще громко, кричала бешено, упиваясь болью, её голос хрипел от сорвавшихся связок. Она колотила руками, бездумно воя, как подстреленный, загнанный в угол зверь. И с этим криком ломались талые льды его зыбких надежд. Его учили убивать таких, как она — не думая и с замахом, без страха и сомнения, без сожаления и жалости, лишь с прожжённой дырой в груди, не глядя, не удостоив взглядом поганую тварь. Лишь движимый инстинкт выживания бился о стенки шеи яростно и отчаянно, кровь приливала к голове, ревя от напряжения. Энни кричала, лежа в центре её умершего давным-давно тела. Энни знала, что её не услышит даже он. Ей не хотелось признаваться в том, что сейчас она практически бессильна. Чёрт побери, она же была уверена в том, что он не попадётся ей на глаза! А сейчас она так и видит пред собой его — лежащего на траве, искалеченного, раненого, но не сдающегося. До этого она уже чертовски «побила» пару его товарищей, и это пробуждало в ней ещё большую тягу к убийству. Она слышала крики, она видела его жуткий, никак не его взгляд, что леденил её всю — от макушки до кончиков пальцев. Сухожилия её женской особи титана пульсировали сильно и одновременно, сплетаясь в хор впивающихся игл. Он менялся. Этого нельзя было отрицать. Если он даже вчера был другой — сегодня Армин Арлерт иной. Но разве не за это он ей приглянулся? Не за то ли она испытывает к нему то, что обычные люди называют любовью? Кровь застилала ему взор, капала с вязких локонов волос, окрасившихся в бардовый в один момент. Товарищи с недоверием смотрели на него, словно это не тот Армин, которого они все привыкли видеть. Энни думала, впадала в некую зону беспамятства, пока Райнер в сжатом кулаке вырезал мечами нужные для их операции слова и числа. Она не почувствовала ничего, когда он разом отрубил ей все пять пальцев. Вскоре они скрылись на лошадях довольно далеко. Пар едким дымом шел от регенерирующей плоти, а Энни Леонхарт лишь думала, напрягала весь разум. Страшно? Нет. Или же?.. Безучастно бросив взгляд на свою разлагающуюся плоть титана, она парила средь ветвей и ярко-зелёных шуршащих листьев, что сливались с мелодией ветра, и вся эта гармония напоминала ей о доме; выжженных на полу телах и порванных книгах; морозных родниках, по которым стремительно пошли алые разводы отобранного у них простора… Ремни УМП быстро преодолевали метры, свистя и лязгая. Подхваченная ледяным ветром свистящих вестников её надвигающейся тьмы, Энни глядела, как трепыхаются на их спинах чёрно-белые крылья. Крылья свободы. Сплетаясь меж собой, они возносили их к разбитым от её крика небесам. Они парили в воздухе лучше любой птицы. Летели быстро, как могли, не замечая расплывающихся пятен багровой субстанции. Вырывая дом и свободу с кровью, ты не можешьне запачкаться в ней. Жестокие и чёрные, с улыбкой устремляющие взор на жертву — вороны. Стремящиеся в самую гущу сражения, стрелой прорывавшие кроваво-красный рассвет — орлы. Они не были похожи ни на ангельские, ни на ястребиные — они были иными. Как и они все здесь. Кроме неё. Девушка не чувствовала за своей спиной раскрывающихся крыльев надежды. Сейчас она ощущала себя белой вороной. Энни никогда не любила прятаться за чужой личиной, напяливая на лицо маски, меняя одну за другой на каждый подходящий момент. Она могла бы сорвать зелёный плащ в любой момент, показаться. Могла бы она вновь так же исчезнуть? Быстро, пулей пролетая над еловыми верхушками? Девушка ощущала каждым волоском адско-горячий пар, исходящий от её огромной туши. Кости ломило от всякого движения. Скоро она скрылась из обзора; Энни усмехнулась и побледнела. Своё дело она не выполнила. Ей хотелось лучше думать о том, что она сможет выспаться в казарме Военной Полиции перед первым заданием. Армин был позади неё, она успела мельком бросить на него взгляд и поняла, что лучше бы этого не делала. На его лице красовалась гримаса страдания. Ох, Энни знала это лицо. Она была тем, кому посчастливилось увидеть Армина Арлерта с таким выражением лица. Точно такое же наблюдалось в момент, когда он думал, что титан сожрал его дружка Йегера. Энни помнит. И это оставляет в её душе огромную воронку, которую не залатать даже ему. Осознание того, что она смогла причинить ему боль, окончательно её добило. Энни не хотелось больше встречаться с таким взглядом. Гонимая ветром, она всё ещё пребывала в полёте и тщетно пыталась стереть из памяти такого человека, как Армин Арлерт. Они не виделись с того дня, как она, будучи в форме Женской особи титана, нанесла огромный ущерб Легиону разведки, буквально стерев его в порошок. Девушка выбрала путь избегания его непоколебимого взгляда, под нажимом которого она чувствовала укор, ощущала сквозь сеточки этих иссиня-голубых глаз, что он считает её предательницей. Она знала, что Армин догадался сразу же. Это была её фатальная ошибка, которая полностью раскрыла её, показав истинное лицо. Его глаза не были полны страхом, они горели безобразным страданием, они показывали то ощущение, когда родной человек совершает самое что ни на есть предательство. *** Кто-то считал Армина бесполезным дохляком, кто-то — повзрослевшим за короткое время мужчиной. Энни не считала Армина ни первым, ни вторым. Она знала, что он стратег, любящий выдвигать свои пешки на поле игры. Это была только их игра. И ничья больше. Сейчас она боролась за право главенствовать в этой партии. Энни замечала, что начала проигрывать. Но она предпочла думать, что блефует, чтоб лишний раз порезвиться с ним. А зря. И это она осознала слишком поздно. Энни уже приготовилась к ужасно-скучному дню в полиции, как заметила меж улочек его. Выдал ли? Скорее всего. Кровь прилила к голове, и ответ, почему он объявился здесь, нашёлся сам. Они решили её поймать. И сделают они это сегодня. Накинутый плащ Легиона разведки скрывал УМП, а взгляд Армина, как и всегда, прожигал дыры в небесах засохших слёз. Её уставшие глаза смотрели прямо в его, цвета этого грёбанного моря, за которым они все так безуспешно гонятся. Он пытался быть серьёзным, она это видела, но также от неё не скрывались блекнувшие зовы отчаяния и один-единственный вопрос: почему, Энни? Он кричал ей, а она слышала его крики. Победила. Всё сгорело. Пролей кровь. Ори. Вопи. Расскажи им, что я надеялся на невозможное. Прокричи во всеуслышание о своей победе, о том, как кровоточат раны. Сотри на линии горизонта то, что мы пытались с тобой выстроить. Ты смогла отбросить свою человечность, отрезав все нити, сплетавшие нас. Почему он так уверен в том, что она поможет им спасти этого необузданного мальчишку, ох как любящего лезть на рожон? Ей просто интересно. — Аргументы? Думаешь, они валяются под ногами, ожидая тебя? — ухмыльнувшись их глупой решительности, Энни продолжает, — Есть хоть что-то? Однозначно нет. Она просто убеждена в этом. Они беспомощны. Хотя. Выставить на своё поле такого игрока, как Армина… Довольно умный ход, соглашается девушка. Игра становится намного напряженнее, под ногами лопается земля. — Прости, но я не могу тебе ничего сказать. Неужели, Армин? Всё закончилось настолько быстро — обещания, прикосновения, поцелуи и томный шёпот? Оборвалось. Но это задевает. Как стремительно отрывают у неё его доверие. Он отбросил её, как и все, узнав правду. Энни видела, как ему хочется задать самый интересующий его вопрос. Зачем она оставила его в живых, зная, что в конечном итоге он её полностью раскроет? Энни не хотела признаваться, что нашла в себе слабость, имя которой Армин Арлерт. — Прости, но я не могу тебе помочь, — выдавливает с нажимом Энни, наблюдая за проблестнувшей реакцией Армина. — Я не сдам вас, но работать тебе придётся в одиночку. Ох. Всё-таки как приятно наблюдать за такими действиями. Представления, разыгрываемые в театрах, отдыхают. Теперь она выдёргивает у него из-под ног землю. У Армина чуть дрожат колени. Ему хотелось сглотнуть, но вот нечем. Дышать становилось всё тяжелее почему-то вдруг ей. Пристальный взгляд Армина всегда мог вытянуть его на финишную прямую. Глотнув в грудь побольше спасающего воздуха, Армин начинает вытягивать из неё оставшиеся песчинки жалости. «… Я сделаю всё, чтоб ты не подвергалась опасности…» Это вгоняет её в шок. Он продолжает о ней заботиться. Они всё ещё продолжают защищать друг друга. Ох. Она не может поверить. — Армин, — от произношения его имени Арлерт вздрагивает, как и она когда-то, кажется, совсем давно, — неужели ты считаешь меня настолько хорошим человеком? — она бросает в него пули, но бесповоротно знает, что он сумеет от них отвернуться. В пустоте сознания то и дело выскакивали обрывки воспоминаний, которые Энни пыталась гнать от себя подальше. — «Хороший человек» — мне не очень нравятся эти слова, — произносит он уверенно и с расстановкой, будто рассуждая, когда на рассуждения нет времени вообще. — Мне кажется, они лишь указывают на удобных тебе людей, которые могут быть полезными. Но никто из них не может быть удобным для всех. Ох, Армин. Даже после всего того, что произошло, ты пытаешься свято верить в мою невиновность? Хотя. Это уже давно не он. И она уже давно не она. Он всё ещё отрицает, боится поверить, не хочет. Слишком больно рвать всё то, что, казалось наивно, проживет вечность. Они вдвоем стоят над пропастью. Он умоляет. Он не хочет признавать. Армин всё ещё считает её хорошей. Энни заходится в нервном, леденящем душу, отнюдь ни настоящем и ни весёлом хохоте. Непрекращающийся смех искажает её лицо в гримасу чистого безумия. Тронутая, поехавшая, чокнутая. Но ведь они здесь все такие. Чему удивляться? Кровь стекает по губам, и Энни скалится. Волна бездумной глупости от ситуации, в которую он её завёл, скрючивает тело напополам, стенки ребёр буквально идут по швам, ей даже становится больно. Смешно. Армин… Обрывать крылья так забавно. Перья танцуют, пляшут, заставляя задыхаться. А была ли эта свобода вообще? Их игра. И ничья больше. Безумная и смертельно опасная. Энни не замечает ни мальчишки Йегера, ни девчонки Аккерман. Энни видит лишь его. Ведь это только их игра. Она делает ход. Шаг вперёд — взрыв. А маленькие девочки — такие, как она — боятся темноты, знаешь, Армин? Конечно, знаешь. На неё наваливается куча крепких тел. Она уже видит от них лишь раздробленные конечности. Скользит по пальцу острый клинок — хлещет кровь. Ох, Армин. Прятки закончились, и она загнала его в угол. И на этот раз она ему не проиграет. *** С её глаз бежали дорожки не останавливающихся слёз, что мгновенно превращались в хрустальные крапинки, подобные тонким лучикам солнца на снегу. И Энни, слабо прикрыв глаза, силилась одновременно забыть, стереть каждое упоминание, движение, взгляд и соприкосновение с его скользящими поверх её руки длинными, бледными пальцами, которым суждено играть на чёрном старом фортепиано. Переливая между собой её эмоции, чувства, он играл ими, не замечая этого; растягивая, долго и тягуче, Армин вкладывал в колыхающуюся мелодию всякую секунду, когда Энни могла быть уверенной в том, что ей есть к кому можно было однажды вернуться. Она видела их лица, выражавшие к ней безоговорочную ненависть и холодное, липкое отвращение, забравшееся к ней за шею проворной змейкой ледяной капли воды. Но с распускающейся по всем участкам кожи жгущими цветами болью, превозмогая захлестнувшие её всю пронзительные, острые, словно тысяча начищенных кинжалов Легиона разведки чувства, что кинулись на неё в один кипящий миг, Энни старалась, она пыталась запомнить каждую клеточку его тела. Падать — не больно. Больнее узнавать, что ты пал. На неё высокой волной накатил психоз, что несказанно желал, неукротимо рыча, чтоб одинокий солнечный мальчик с глазами цвета зимнего неба, цвета моря, солёный воздух от которого плыл ветхой дымкой над её разбившимися надеждами, чтобы он, этот мальчик, показавший ей тогда правильный путь, открывший дорогу туда, в вечность… Где бескрайнее небо утопало в солёных волнах, топя в это время их незабытые проигрыши… Чтоб он не обвинял во всём себя, как это обычно бывает. Доля её вины здесь тоже присутствует. И значительно перевешивает. Армин улыбался ей в этом нескончаемом сне, шепча сладостные на слух слова; она с трудом могла разобрать их, но от каждого слетающего с его бледных губ звука, её лихорадило словно в бреду, и Энни позволила себе улыбнуться ему в ответ прежде, чем хрустальная скорлупа покрыла её всю. И она покоилась в этих ледяных объятьях всё того же голубого неба, представляя на своей талии сомкнувшееся кольцо его рук. Похожие на первую изморозь спадающие тонкие светлые пряди щекотали ей нос. И она вглядывалась в его безмятежно-прекрасные голубые глаза, забывалась и слушала лёгкий смех, подобный ночному ветерку… Какая, однако, дурная диллема…