Выше его сил

Ретроспектива

Это следовало прекратить еще тогда. В тот день, за секунду до того, когда сочные вишневые губы выдохнули омерзительно горький и едкий дым в его не менее сочные, но сухие и потрескавшиеся в уголках от частых нервных покусываний губы, которые он предварительно зачем-то раскрыл. Кажется, он хотел задать какой-то вопрос. Что-то насчет руки, так внезапно, но подозрительно мягко обвившей его плечи, заставляя его рефлекторно придвинуться ближе. Да, это следовало прекратить именно в тот момент, ведь заглядывать в каштановые глаза с расстояния в какие-то жалкие десять сантиметров – непозволительная роскошь для того, кто пытается быть осторожным.

Наши дни

- Ты ведь это не всерьез сейчас? – Пак хмурит брови, отрываясь от созерцания свинцовой картины за ставнями голого пластикового окна, и разворачивается всем корпусом в сторону Лухана. Он ему не верит. В противном случае это было бы просто смехотворно. - Улыбнись, Цаньле, не порть настроение этим выражением лица, - произносит Хань почти ласково и, казалось бы, совершенно спокойно и легко, однако с долей небрежности, свойственной его поведению в последнее время. Он не собирается повторять произнесенные слова дважды. Это выше его сил. Куда весомее и проще сейчас докурить эту отвратительную на вкус сигарету – чертова привычка, привитая вездесущим макне, - а затем с наслаждением размять затекшие от долгого сидения ноги и пойти собирать вещи, пока в общежитие не вернулись остальные. В том числе и Сехун. - Ты издеваешься, хён? Серьезно? – не обращая внимания на реплику старшего, продолжает Пак, пребывая в замешательстве – еще большем, чем тогда, несколько месяцев назад, когда точно так же перед ним сидел Крис, поведывая о том, что он выходит из игры. Вот так вот просто, будто это ему ничего не стоит, будто он занимается подобными вещами с тем же постоянством, что и чистит зубы, к примеру. Вот только почему нужно было выбирать именно Пака в качестве доверенного лица? Ложно доверенного, ведь причины не назвал ни один из двоих, лишь идентично сверкнув глазами с плохо скрываемой в них тоской и чем-то еще, что Ёль не мог с уверенностью прочесть. Что-то было во всем этом не так - он чуял это задницей. И подавленное состояние Тао, казалось бы, случайным образом совпавшее с уходом Криса, лишь добавляло его мысленным доводам весомости. И вот теперь Лухан, от которого он точно ничего подобного не ожидал. Перед самым камбеком. Смех, да и только.

Ретроспектива

Безусловно, это следовало прекратить и после, но он оказался на удивление беспомощен перед той внутренней силой и неуловимой властью, исходящей от макне – его макне, - от пропитанной ею чересчур бледной кожи, от выбеленных коротких волос, от сведенных в вечном беспокойном жесте бровей. Он оказался беспомощен также и перед нередкими вспышками сногсшибательной непосредственности младшего в моменты, когда он находился рядом с ним (и без него - тоже): прилюдно – когда, глядя в камеру и нарочно краснея, сожалел о том, что не может выпить со своим хёном любимый бабл-ти, и уже более смело добавляя слова любви под общий смех корейской подгруппы, конечно, принявшей это за шутку; и позже, наедине – когда интимно выскуливал все те же слова, совершенно без стеснения разводя под ним свои бесконечные ноги и яростно подаваясь навстречу его мощным толчкам и горячим сухим губам, несмотря на то, что это, кажется, был их первый раз. Это оказалось выше его сил. Нет, он собирался прекратить это, правда. Но каждый раз, глядя в лукавые каштановые глаза и отбирая омерзительные сигареты из упрямых пальцев, он ловил себя на мысли, что не может. Он, в конце концов, признался самому себе в том, что просто слаб перед этим человеком, так легко управляющим его волей, даже не ведая об этом (во всяком случае, так Лухан думал).

Наши дни

- Не очень-то ты спешишь, - привычный вкрадчивый тембр звучит настолько неожиданно, что Лухан невольно роняет аккуратно сложенную стопку футболок обратно на кровать, не успев донести до лежащего в полуметре от него раскрытого чемодана. И замирает на долю секунды, ни в коем случае не оборачиваясь. Ведь это чревато. А потому он наскоро берет себя в руки и подбирает выпавшие вещи, принимаясь заново сооружать педантичную стопку практически не дрожащими пальцами. - Я собирался закончить до твоего прихода, - у него почти получается произнести это без лишних эмоций, даже с холодком, за что он мысленно себя хвалит, давя горькую усмешку, а затем все же бросает взгляд на вошедшего, потому что тот проходит вглубь комнаты и, не спрашивая разрешения, садится на его кровать – прямо возле наполовину заполненного чемодана. Сехун смотрит на него испытующе и жует в мнимой задумчивости губу. - Скажи мне, Лу, что происходит? – задает он вопрос, внимательно следя за эмоциями на лице китайца, добавляя: - На самом деле. Лухан выдыхает сквозь стиснутые зубы и заставляет себя натужно улыбнуться. Он подходит вплотную к Сехуну, протягивает ладонь и прикладывает ее к точеному подбородку в привычном для обоих ласковом жесте, но уже с совершенно иным смыслом. - Почему ты не хочешь принять тот факт, что мне просто надоели наши отношения? Они ведь должны были когда-то закончиться, верно?

Ретроспектива

А ведь он пытался делать все для того, чтобы их не засекли. Он блокировал любые поползновения ловких и удивительно вертлявых рук макне в его сторону на выступлениях, звонко смеясь и умело переводя все в шутку. Он всегда был осмотрителен и проявлял недюжинную выдержку, не позволяя их близости случаться в общежитии, несмотря на доверительные отношения с группой. А когда он все же срывался по причине томных взглядов младшего, настойчиво и многозначительно бросаемых в его сторону в течение того времени, что они находились рядом, то просто-напросто крепко зажимал взмокшей ладонью вишневый рот, когда они занимались этим в самой дальней гримерке заброшенного крыла здания СМ, обязательно при выключенном свете и с плотно притворенной дверью. Подобное бдение отбирало немалую долю сил и нервов, однако ему порой казалось, что Сехуна, напротив, нисколько не волнует риск оказаться пойманным на чью-нибудь любительскую камеру или острый слух. Никакие последствия ему были не страшны. Он, кажется, вообще не воспринимал это всерьез, презирая излишнюю осторожность и сдержанность. Да и о какой сдержанности могла идти речь, когда рядом находился тот, кто сводит тебя с ума круглосуточным присутствием? В конце концов, пренебрежение бдительностью хотя бы у одного ополовинивает суммарную осмотрительность обоих, что рано или поздно дает свои результаты. Всего пара несдержанно громких стонов в не совсем положенном месте, всего один характерный щелчок при отключенной вспышке – и вся хрупкая оборона летит к чертям собачьим, а старшего в этот же вечер вызывают на ковер «свыше» и незамедлительно и безжалостно ставят бескомпромиссный ультиматум.

Наши дни

Как бы тяжело ему ни было, он не станет говорить правду Сехуну. Только не сейчас. Тот ведь шальной ребенок - обязательно наделает каких-нибудь глупостей. Поэтому игнорируя всякую боль, навязчиво пульсирующую повыше желудка, он поспешно тянется к карману куртки, что висит сейчас на плечах макне, и одним уверенным движением достает пачку сигарет, вытягивая одну уже совершенно без дрожи в пальцах. Его действия сопровождаются помрачневшим, но оттого не скрывающим удивления взглядом, а затем он видит, как Сехун протягивает ему зажигалку и помогает подкурить. - Сделай это, как тогда. Давай, - произносит он охрипшим голосом, четко осознавая, что именно подразумевает под своими словами, и протягивает сигарету после пары ненавистных затяжек младшему. - О чем ты, хён? – тот не прерывает зрительного контакта и берет из рук предложенное. - Сделай затяжку поглубже и выдохни мне в рот, как если бы ты заново учил меня курить, - поясняет он, а затем видит еще больший вопрос в каштановых глазах и добавляет, опережая макне: - Не спрашивай, зачем. Просто сделай. - Хорошо. Лухан наклоняется совсем близко, и Сехун послушно повторяет когда-то уже совершенные им действия, обхватывая подбородок старшего привычно горячими пальцами. Но выдохнув горький дым в сухие губы, он не спешит отстраняться, наблюдая за слегка расширившимися зрачками напротив. А затем к нему приходит понимание, следом за ним – привкус горечи, и тогда внутри него что-то щелкает, словно переключателем. Он порывисто и как-то совсем уж собственнически притягивает Лухана за воротник рубашки, резко и неосторожно усаживая его к себе на колени и настойчиво припадая к сочному рту, ощущая на вкус привычную шершавость и рвано выдыхая от такой близости, пытаясь вложить в поцелуй очень многое. Лухан несдержанно коротко стонет, поддавшись слабости, но это же и резко его отрезвляет. Он берет себя в руки, изворачиваясь и выпутываясь из объятий, и отскакивает от Сехуна на мнимо безопасное расстояние, насильно приводя шальное дыхание в порядок. Спустя пару секунд он снова делает несколько шагов к кровати, но лишь затем, чтобы схватить так и не собранный до конца чемодан и выскочить за дверь комнаты, чувствуя себя так глупо разоблаченным. А Сехуну в качестве доказательств больше ничего и не нужно. Он знает, что чувствует старший по отношению к нему, он видит это по его реакции на свои действия, и он четко осознает, что причина, по которой Лухан так внезапно решил уйти из проекта, самым прямым образом касается его и является отнюдь не добровольной. А посему ему стоит разобраться с этим, и как можно скорее. Ведь прекращать все это он даже не собирается. Что бы там ни напридумал себе его маленький глупый хён. Потому что это выше его сил.