Когда молчат лягушки

— … А бывают ночи, когда вода в той реке светится, как зажженная. Она искрится и переливается разными цветами, а когда вдруг плеснет на поверхности рыба, от её хвоста разлетаются огненные брызги. И живущие по берегам реки знают: когда вода отсвечивает красным, нужно вести на водопой коней — и утром они станут единорогами со сверкающими во лбу хрустальными рогами; но самим не пить. А когда вода загорится зеленым, то нужно пускать к реке куриц — и утром они станут жар-птицами с огненным сияющим оперением; но самим не пить. Если же вода переливается золотом, то надо отвести к воде некрасивых дочерей — и утром они станут прекрасными феями, покоряющими мужчин с одного взгляда; но самим не пить. — А если выпить? — спрашивает Курильщик заспанным голосом. — Что будет? — У тебя могут вырасти рога, — отвечает рассказчик из темноты, — но единорогом ты не станешь. Дайте воды, — прибавляет он, — в глотке пересохло. Шевеление вокруг, несколько рук шарят в поисках бутылки. Но бутылка оказывается подозрительно легкой, а вокруг неё по одеялу расплывается мокрое пятно. — Эх, — вздыхает кто-то. — Пролилась. Кто пойдет за водой? Щелкает зажигалка. — Пусть Лэри идет, — говорит Горбач, раскуривая трубку. — Он не рассказывает. — Я могу! — вскидывается Лэри. — Я такую классную историю знаю, вы щас тут все попадаете. Идет, значит, мужик по улице… На него шикают. Насупленный Лэри натягивает сапоги и выходит, подхватив пустую бутылку. Македонский зажигает свечи, незаметной тенью пройдя между тех, кто сидит на полу, и расставляет их по подоконнику. К возвращению Лэри все уже глядят на дверь с большим нетерпением. — Что так долго? — набрасывается на него Лорд. Лэри машет бутылкой — пустой. — В Доме воды нет. Нигде. Отключили. Его состайники дружно стонут. В глотке пересохло уже у всех. — Я найду воду, — предлагает Слепой. — Давайте бутылки. Ему протягивают сразу несколько: феноменальные возможности пальцев Слепого стае хорошо известны. Слепой выходит в темноту коридора. Когда за ним закрывается дверь, Табаки поворачивается к Лорду: — Твоя очередь рассказывать. — Не могу, сушняк. Язык еле поворачивается, — бурчит тот. — Давайте, что ли, в карты пока сыграем. Пока находят колоду, оказавшуюся под матрасом общей кровати, пока Табаки её тасует, мусоля в грязных пальцах, Слепой возвращается с полными бутылками. — Экий ты быстрый! — восхищается Табаки. Вопрос Сфинкса: — Где ты её нашел, Бледный? — тонет в общем радостном гомоне. Стая пьет шумно, долго, отдуваясь и роняя капли. Слепой не отвечает. То ли не слышит, то ли не хочет говорить. Ночь сказок продолжается. *** Утром все спят как убитые. Серый рассвет влажной ватой вползает в окна, но не может никого разбудить. Зато от истошного вопля Черного четвертая просыпается мигом. Голос Черного они даже не сразу узнают. Тем более что звучит он на две октавы выше обычного. — Что это, нахрен, такое?! — Что с тобой, Черный, сердце мое? — заспанный голос Табаки приглушают подушки обрушившегося спального гнезда. — Что это?! Черный явно в данный момент не способен на более членораздельное объяснение. Головы заспанных состайников оборачиваются к нему — и челюсти, как по команде, отвисают. Посмотреть есть на что. Черный, обнаженный по пояс (скомканная пижамная рубашка сброшена на пол), демонстрирует аппетитные женские формы, будто сошедшие с полотен голландцев. Сам торс постройнел, сузившись в плечах и талии, но мышцы, накачанные многолетними и регулярными тренировками, никуда не делись. Все вместе выглядит незабываемо. Первым приходит в себя Табаки. — А тебе идет! — безапелляционно заявляет он. Его голос тоже звучит несколько пискляво, но на это никто пока не обращает внимания. — Для рубенсовских богинь ты малость худощав, но почти, почти! Что скажешь, Курильщик? Обращаюсь к тебе как к специалисту. Может быть, Майоль? Судя по блюдечкам глаз, Курильщик сейчас очень далек от истории искусства. — К-как такое может быть? — выговаривает он наконец, заикаясь. — Это что, сон? — А это мы сейчас проверим, — Табаки уже вылез из гнезда и кажется абсолютно бодрым и выспавшимся. Курильщик не успевает задать следующий вопрос — каким образом Табаки собирался это проверить, — как чуть не подскакивает от весьма болезненного щипка. — Вот видишь, Курильщик, это не сон, — Табаки чрезвычайно доволен собой. — Больно же! — вопит Курильщик фальцетом и осекается. Руки лихорадочно ощупывают грудь под пижамой. Обнаружив там то, чего ещё вчера не было, Курильщик багровеет. — Я все понял! — заявляет он. — Это ваша месть нам с Черным. За то, что мы не такие, как вы, не участвуем в ваших дурацких играх и не верим в глупые сказки! — Если это и месть, — звучит вдруг голос Лорда, — то не только вам с Черным. Лорд сидит на кровати, закутавшись в простыню до самого подбородка, но новые формы тела легко угадываются даже под складками ткани. В женском варианте он выглядит тоньше и как-то даже изящнее, чем раньше, как бы ни казалось это невероятным ещё вчера. Черный тем временем даже и не думает прикрываться. Несмотря на новоприобретенные роскошные формы, мягкости в нем не прибавилось. Выражение его лица весьма грозное. — Какие тут шутки, черт побери, если они настоящие! — для убедительности он колышет обсуждаемыми предметами. Выглядит это так внушительно, что все вновь таращат на него глаза. Потом раздается тихий присвист Табаки, который наконец догадался ощупать себя — сначала грудь, потом ниже. — Одно выросло, другое… м-м-м, исчезло, — заявляет он. Черный тоже хватается за промежность и бледнеет. — Не падай в обморок, сердце мое, — говорит ему Табаки нараспев, — похоже, у нас общие проблемы. Итак, нас тут таких четверо — или больше? Начинается копошение под одеялами. — Больше, — Горбач накрывается обратно с головой. Македонский только молча краснеет. — А что там с Лэри? Лэри оказывается единственным, кто мирно посапывал носом к стенке. Но когда его все-таки расталкивают, вопит громче всех: — А-а-а! Да что ж это такое-то! А вдруг это болезнь? Рак?! А-а-а! — А где Слепой? — раздается голос Сфинкса, спокойный, хотя и несколько невнятный из-за того, что ему приходится зубами придерживать сползающее с плеч одеяло. — Точно! — Табаки хлопает себя по лбу. — Вчерашняя сказка про воду из волшебной реки! А потом он за водой ходил... — Так это он нас так?! — Кулаки Черного угрожающе сжимаются. — Да я ему!.. — Не спеши, Черный, это только мои предположения…— начинает Сфинкс, выпустив-таки изо рта одеяло и обнажив аккуратные холмики не больше второго размера. — И-и! — восторженно взвизгивает Табаки. — Да ты прямо… Венера Милосская! Но в этот момент входит Слепой, и внимание стаи переключается. Черный с низким рычанием накидывается на него и, схватив за грудки, приподнимает над полом. Правда, в следующий момент он уже баюкает ноющую руку, морщась от боли: Слепой высвободился таким быстрым движением, что никто толком этого и не заметил. — Что случилось? — голос Слепого бесстрастен, как всегда. Отвечает ему с кровати Сфинкс: — У нас тут небольшие проблемы. А с тобой сегодня ничего странного не происходило? — Странного? — переспрашивает Слепой, наклонив голову. — Подойди ко мне и потрогай, — говорит Сфинкс. — Не лицо, ниже, — поправляет он, когда длинные белые пальцы касаются его щеки. — Ещё ниже. Рука, как огромный паук, перебирающий лапками, двигается по плечу, ключице и замирает на груди. Лицо Слепого принимает озадаченное выражение. — Если это и он, то, похоже, не специально, — комментирует эту сцену Шакал. — Специально, не специально… — цедит Черный, все ещё прижимая к себе руку. — Пусть вернет все как было! Слепой тем временем, закончив «осмотр» Сфинкса, засовывает руку себе под свитер. — Это моя вина, — наконец сокрушенно произносит он. — Поторопился. Забыл про лягушек. — Ах ты ж!.. — Черный осекается, натолкнувшись на взгляд Сфинкса. — Ты о чем? Слепой садится на пол рядом с кроватью. — Обычно я не так беспечен. Чтобы не отравиться речной водой, нужно долго лежать и слушать, есть ли там лягушки. И лучше не пить, если их там нет. — А в этот раз их не было? — Были. Но не квакали. Сфинкс тяжело вздыхает. — Одни самки? — Похоже, так. Стая, силясь понять смысл их разговора, сосредоточенно молчит. Курильщик переводит взгляд с одного на другого и, наконец, не выдерживает: — Вы что, спятили? Или нас свести с ума хотите? — Мне плевать, спятили они или нет, — рычит Черный, — верните все как было! — Не могу, — Слепой качает головой. — Ничего не слышал о том, можно ли как-то отменить действие волшебной воды. Можно, конечно, поэкспериментировать ещё, но я бы не советовал. Неизвестно, что ещё может вырасти. От женской груди, по крайней мере, никаких особых неудобств. Что до остального — писать сидя вполне можно привыкнуть. — Лифчики придется где-то искать, — хихикает Табаки, — или у девчонок выпрашивать. Хотя тебе, Слепой, он, возможно, и не понадобится. — Тебе тоже, — Лорд окидывает взглядом фигуру Шакала, оставшуюся почти такой же плоской, как была. — Что значит — не можешь?! — вопит вдруг Лэри, до которого, как всегда, доходит последним. — Да нас весь Дом на смех поднимет! — Не поднимет, — на тонких губах Слепого змеится усмешка. — Вчера воды во всем Доме не было. Я даже к Фазанам бутылку занес. Сфинкс уже прислушивается к нарастающему гулу в коридоре. — Так это нас бить идут? — вопрос явно риторический. Слепой безмятежно кивает. — Это как же это? — Лэри уже свешивается с кровати, сбрасывая на пол сапоги, которые всегда спали вместе с ним (ней). — Нас-то за что? Там же мои Логи, да как они посмели? — Ничего, прорвемся, — Черный (-ая) напрягает бицепсы. — Подавятся они нами. Горбач уже нашаривает швабру, Македонский (-ая) — чугунную сковородку. Нападающие собираются за дверью и затихают, собираясь с духом перед решительными действиями. Четвертая во всеоружии замирает с другой стороны. Дверь успели запереть, Черная и Македонская забаррикадировали её подтащенной кроватью. Слепая прижимает ухо к стене. — Спорят, — коротко сообщает она. — Больше всех неистовствует Пом… — она запинается на секунду, обкатывая имя на языке. — Помпея и её Псицы. Крысы визжат ещё громче, но первыми на штурм не рвутся. Рыжая их пытается утихомирить. — Рыжая? — Сфинкс, которой Горбунья закончила шнуровать кроссовки, поднимает брови. — Ах, да. Теперь, получается, в Доме две Рыжих. Как бы путаницы не возникло. — Путаница — это пока наименьшая из наших проблем, — говорит нараспев Табаки. Она роется в огромном рюкзаке, который держит на коленях. По очереди вытаскивает содержащиеся в нем предметы, анализирует их возможности в качестве оружия и с вздохами отправляет обратно. Забракованными оказываются старые носки, кружка; альбом с наклейками Шакалица взвешивает на руке, прикидывая, можно ли им пользоваться как дубинкой, но потом все равно запихивает обратно («тяжелый, да, но замахиваться неудобно!»). Наконец, с победным возгласом на свет извлечен старый зонтик с торчащими спицами. Табаки взмахивает им, и тот раскрывается, ощетинившись, как еж иголками. Стоявшие поблизости Лэри и Македонская отскакивают, прикрывая глаза. — У нас впереди битва, дети мои! Славное сражение, перед которым поблекнет отвага воинов царя Леонида! Мы будем неустрашимыми амазонками! Ипполитой, Пенфезилеей! Тут дверь содрогается от первого удара. Не очень сильного. Черная в одиночку подтаскивает вторую кровать и с помощью Лэри взгромождает её на первую. Потом приваливается спиной к образовавшейся баррикаде, скрестив руки под грудью. — Не нравятся мне твои примеры, Табаки, — бросает она хмуро. — Все эти люди плохо кончили. — Но слава! — взвизгивает Табаки на ультразвуковой ноте. — Мы останемся героями — героинями! — в памяти поколений! О нас будут складывать легенды, воспевать в песнях! — Если в таких, какими ты любишь терзать наш слух, то лучше не надо, — обрывает её Леди. Суровый взгляд синих глаз и блеск зажатого в кулаке кухонного ножа превращает её в несущую смерть валькирию (коляску при достаточном воображении можно принять за коня). Курильщица, наблюдавшая за всеми приготовлениями с широко раскрытыми глазами, не выдерживает. — Вы же не собираетесь всерьез с ними драться? Там весь Дом, а нас всего десять! — Какое точное замечание, — Табаки с трудом складывает зонтик и наклоняет его острым концом к двери, вздрагивавшей под новыми ударами. — Курильщица, ты умеешь считать! Курильщица краснеет и обиженно сжимается. — Я тебе больше скажу, — продолжает Табаки, — если там весь Дом, — а у нас нет оснований полагать, что это не так, — то соотношение сил примерно шесть к одному, не считая неразумных. При Фермопилах было куда хуже. У нас есть надежда! Опять же, Рыжая на нашей стороне. Та Рыжая, которая была Рыжим, я имею в виду… — Её вырубили, — вмешивается Слепая, продолжающая прислушиваться к происходящему в стане противника. Удары в дверь на время прекращаются. — Теперь с ними говорит Стервятница. Её слушают. Птицы ведут себя тихо, да и все остальные пока притихли. Фазаны гомонят, но они держатся ближе к первой, сюда не суются… Тут в дверь ударяют с такой силой, что вырванная защелка повисает на одном гвозде. Жалобно скрипят кровати, процарапывая ножками борозды на полу. Внутрь уже лезут руки, миниатюрные и изящные, но очень настойчивые. Они скребут дверную коробку, толкают друг друга, ладони сжимаются и разжимаются, как хищные щупальца, силясь ухватить что-то, кроме воздуха. Все это сопровождается оглушительным девичьим визгом. — Дипломатия, похоже, закончилась, — комментирует Табаки, замахиваясь зонтиком. Бой кажется безнадежно проигранным с самого начала. Но численное превосходство нападавших играет против них же. Пока они отталкивают и пинают друг друга, пытаясь прорваться по одному в не до конца открывшуюся дверь, Горбунья подставляет им под ноги швабру, а Македонская бьет по голове сковородкой. Правда, проем постепенно расширяется, и под тяжестью напиравших сзади в спальню вваливается целая толпа Псиц и Крыс вперемешку. Крашеные ирокезы топорщатся на манер античных шлемовых гребней, но сами новоиспеченные девицы напоминают не гордых амазонок, а, скорее, неистовствующих вакханок. Помпея с летучей мышью на загривке (Табаки, орудуя зонтиком направо и налево, мельком думает, сменила ли зверюшка пол вместе с хозяином) врывается одной из первых и сходу наталкивается на Черную. Они сцепляются, силясь повалить друг друга на пол, как в тренажерном зале, но, будучи примерно равными по размерам (Помпея чуть стройней и выше), больше пыхтят и топчутся на месте. Микроб, Гибрид и Мартышка вбегают со свистом и гиканьем, но напоровшись на яростную и возмущенную Лэри, надвигавшуюся на них со стулом наперевес, тушуются и пятятся к стенке. Лэри молотит их стулом куда ни попадя и вопит: — Что я вам всегда говорил? Владей информацией! Сначала информация, потом драка! Тоже мне Логи! Сфинкс раскидывает нападавших ногами и прорывается в коридор — к поддерживавшим четвертую Рыжей и Стервятнице с её Птицами. От манежика Толстой раздается тоненький визг — прислонившаяся к нему Белобрюшка тщетно пытается стряхнуть вцепившуюся ей в щиколотку зубами неразумную. Зубы Толстой, натренированные на труднопрожевываемых предметах типа носков или тетрадок, держат крепко. Слепая холодным ветром носится по комнате, нанося удары с самых неожиданных для нападавших сторон. Гвалт все усиливается. Дверь уже раскрыта нараспашку, стены резонируют и даже слегка подрагивают. Поэтому, когда в общую кучу малу врываются Ящер и Шериф, это никого не удивляет. Странно лишь, что они не вмешались раньше. Когда стихают самые громкие вопли, растащены самые активные драчуньи, а общий шум уменьшается до приемлемого уровня, от группки Фазанов, жавшихся ближе к двери первой и так и не вступивших в драку, раздается голос Джины: — Прошу отметить, что первая не принимала участия в беспорядках. Мы пришли только затем, чтобы выяснить один вопрос. Как такое возможно? Ну, с научной точки зрения?.. — Ну и как такое возможно с научной точки зрения? Крестная стоит посреди комнаты отдыха воспитателей, сложив руки на груди, — величественная статуя с брезгливо поджатыми губами. Всем своим видом она показывает, что не верит ни единому слову из рассказанного Ящером и Шерифом, но считает ниже своего достоинства выводить их на чистую воду. Шерифа такое отношение бесит — он краснеет и пыхтит, будто ещё не остыв после драки. Акулы, к счастью, нет в Доме — на этой неделе он взял отпуск. Ящер только безразлично пожимает плечами. — Не знаю. Я отправил их всех на осмотр. Пусть Янус разбирается. — Надо же, — Гомер сокрушенно качает головой, — даже первая там. Вот уж от кого не ожидал, от своих примерных мальчиков… — Уже девочек, — ехидно вставляет Шериф. — А не могло это быть просто театром? — спрашивает Душенька. — Переодеванием? Решили разыграть нас, паршивцы. Вы же наверняка не стали их раздевать. Надо было позвать нас, мы бы проверили… — Их и не было необходимости раздевать, — фыркает Ящер. — Черная, например, была голой по пояс. Я не знал, куда глаза девать… Овца всплескивает руками. — А они сами как это объясняют? Не может быть, чтобы не было ничего необычного… — Ничего определенного. Вроде какой-то странной воды вчера ночью выпили. — А мы, — Овца взволнована, — мы же тоже пили… — Нет, — отрезает Крестная, — воды вчера в Доме не было. — Ах да, вспомнила, — светлеет Овца, — Шериф ездил в магазин… — И купил пива, — выплевывает Душенька, — полный ящик — и ни одной бутылки воды! — В свете всего происшедшего, — нахально подмигивает ей Шериф, — вы должны быть мне благодарны. А то мы сейчас тоже стояли бы в очереди в Могильник. Хотя, Янус наверняка принял бы нас без очереди. Губит людей не пиво, губит людей вода — вот золотые слова, всегда это говорил. — Кстати, — кряхтит Гомер, — а девушек вы не проверяли? С ними ничего странного не случилось? — С девушками все в порядке, — сухо отвечает Крестная. — Они не пьют не пойми что. — Ну-у, — тянет Душенька, чье дежурство было как раз утром. — Теперь, раз мы об этом заговорили, вспоминаю, что мне они показались сегодня какими-то особенно хорошенькими. У Рыжей так блестели глаза, а волосы Русалки были пышнее обычного, просто руки чесались их погладить. Даже у Крысы, кажется, появились некие округлости… — Они просто наконец стали учиться краситься и нормально одеваться, — обрывает её Крестная. — Не надо проецировать тут на нас свои нездоровые фантазии. Тема для обсуждения иссякает за недостатком информации, и воспитатели тянутся к выходу. Только Душенька задерживается. Мечтательно глядя в окно, она очерчивает рукой в воздухе соблазнительные округлости. Весь день в Могильнике стоит переполох. Пострадавших столько, что от мысли положить их всех в лазарет приходится сразу же отказаться. До вечера Пауки успевают только взять анализы у всех новоиспеченных девушек и отправить их обратно в спальни. Оставляют лишь нескольких, особенно пострадавших в драке. Среди них оказываются Слепая и Черная — будучи в самой гуще драки, они все покрыты синяками и ссадинами, хотя серьезных повреждений нет. Когда за выключившей основное освещение в палате сестрой закрывается дверь, Черная поворачивается к безучастно лежащей на кровати Слепой. Слепая ждет Лес. Этот день был до ужаса длинный и суматошный, его хочется побыстрее с себя стряхнуть. — Никто не может сказать, — с нажимом произносит Черная, — что я не защищаю интересы стаи. Но ты заварила всю эту кашу, и не думай, что я дам тебе отвертеться. Верни все обратно! — Я не могу, — отвечает Слепая, не повернув головы. Свет ночника отражается в её незрячих глазах, превращая их в лужицы, покрытые переливающейся корочкой льда. — Я не знаю, как. — Так узнай! — А надо? — голос Слепой тих и безразличен. — Какая разница? Черная на миг столбенеет. — Да ты что, издеваешься? — кулаки её сами собой сжимаются. — Что значит, какая разница? Большая! — Какая? Для меня ничего не поменялось. Кроме нескольких органов, не самых важных для жизни. Мозги и сердце остались теми же… Черная багровеет и вскакивает с кровати. — Я — мужик! — орет она. — Родился мужиком и мужиком помру! Но ты, если все не исправишь, помрешь раньше! В два шага она преодолевает проход между кроватями и, приподняв Слепую, швыряет о стену. В довесок ко всем сегодняшним повреждениям этот удар мог обернуться для Слепой глубоким обмороком. Но Лес уже здесь. Он обнимает её мягкими еловыми лапами и укладывает на траву, спружинившую под легким телом. Она лежит, слушая успокаивающие шорохи и постукивание ветвей, вдыхая знакомые запахи, и радуется, что не переломала себе ребра, когда глухой стон рядом дает понять, что она не одна. Рядом лежит Черная. Её приземление, судя по всему, было не столь мягким. Лес, возмущенный внезапным появлением чуждого ему существа, подставил ей каменистую проплешину, и Черная в свою очередь ощутила всю прелесть броска о каменную стену. Несмотря на сдавленные стоны, приходить в себя она не спешит. Слепая поднимается и отряхивается. Хочется кувыркаться, собирая на шкуру мелкий лесной мусор, раскапывать мышиные норы, гоняться за собравшимися на брачные танцы птицами-топтунами. Веселиться, забыв обо всем. Но остается вопрос, на который ей нужно получить ответ. И, одним прыжком сменив форму, она устремляется к болоту. — Как ты умудрилась затащить в Лес непроваливающегося? — Самой хотелось бы понять, — оборотень, уже в человеческой форме, свернулась клубком на красиво выложенном ракушками земляном полу. Саара сидит рядом, ковыряя когтем острые клыки. — Наверное, ей так хотелось вытрясти из меня душу, что в момент перехода образовалась слишком тесная связь. — Лес не слишком доволен. Слепая пожимает плечами. Она это чувствует, но надеется, что ей не придется за это дорого расплачиваться. На самом деле, она полагает, что уже заплатила авансом. — Значит, с девушками ничего такого не произошло? — спрашивает она. — У девушек — классический случай. Все стали хорошенькие, как картинки, — смеется Саара. — Возмущенных этим превращением нет. — А ты? — спрашивает Слепая. Крыса всегда своеобразно относилась к собственной внешности. — А мне пофиг, — фыркает Саара. — И не говори мне, что тебе — нет. — Мне — пофиг, — соглашается Слепая. — Но другим — нет. Я все ещё вожак Дома, нужно что-то делать. Думала, может, ты знаешь. Небесплатно, конечно, — Слепая показывает на свою шею. — Заманчивое предложение, но увы, — Саара качает головой. — Знал бы, сказал. Разве что… Попробуй подежурить возле той речки. Раз там случилась одна метаморфоза, может быть и обратная. Совет бесплатный, — поспешно добавляет он, — я не уверен. — Я тоже, — вздыхает Слепая. Возвращаться к наверняка уже очнувшейся Черной не хочется. Поэтому вначале оборотень бежит в другую сторону, неторопливой рысцой, стряхивая в прыжке с веток крупные серебристые капли, вынюхивая чужие метки и оставляя свои. Загоняет зайца, вытащив его из расщелины между корней, куда тот пытается забиться, и с аппетитом съедает, срыгнув после комок шерсти. Спит после обеда, положив голову на лапы. Спит она недолго, а проснувшись, воет на луну, сочащуюся тусклой желтизной сквозь плотное плетение крон. И лишь тогда решает, что пора бежать обратно. Черная пришла в себя и мерит шагами полянку. — Какую дрянь ты в меня влил, пока я валялся в отключке? — набрасывается она на Слепую. — Хожу по кругу и не могу выбраться. И вообще, не помню этих зарослей рядом с Домом! Слепая застывает. Она поставила бы уши торчком, будь все ещё в зверином обличье. Ругань Черной не удивляет. Удивительно, что голос, которым она все это произносит, снова звучит на две октавы ниже. Как нормальный голос Черного. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Слепая. — Ты что-то пил? — Это я тебя спрашиваю, — огрызается Черный. — Что такого надо выпить, что привиделось, будто я девка. С вот такенными буферами. Что все мы девки. Бред, — он с отвращением трясет головой. — А здесь ты что-то пил? — Слепая осторожно повторяет вопрос. — На этой полянке? — Ага, — отвечает Черный как-то рассеянно. — Я как в себя пришел после того, как ты мне врезал, так язык во рту от сухости еле поворачивался. Сил никаких не было. Глотнул из той лужи, — он указывает подбородком куда-то в сторону. — Наверняка головастиков наглотался, лягушки там так и кишат. От кваканья уши закладывает. — И как ты собираешься весь Дом снова этим напоить? — спрашивает Черный скептически. В слова Слепой о том, что быть девушкой ему вовсе не привиделось под действием наркотика, он верит не до конца, но помочь соглашается. Вернувшись в Дом, они оказываются в подвале, у Слепой в каждой руке по три бутылки, набранные в той луже, Черный несет шесть в охапке. — Никто в здравом уме ничего у тебя брать не будет. Замучаешься объяснять. Слепая молча качает головой. Они проходят мимо покрытых ржавчиной дверей насосной, щитовой (с намалеванным белой краской черепом и скрещенными костями, и надписью «не входи, убьет!») и оказываются в пустом темном помещении, из тех, какие обычно используются только крысами (для жилья) и кошками (в качестве охотничьих угодий). Черный сгружает на пол бутылки и светит по сторонам фонариком. Здесь на удивление чисто, будто бетонный пол недавно подметали, а у одной из стен высится металлическая конструкция, в которой Черный не без удивления опознает перегонный аппарат. Вдоль стены стоят, как в погребе запасливой бабушки, пустые бутылки и пятилитровые банки из-под маринованных огурцов. Только вместо огурцов там золотисто-желтая жидкость. Черного осеняет: — Так вот где эти… фазаньи алкодельцы орудуют! Слепая нащупывает ближайшую к ней банку и принимается разбавлять качественный продукт болотной водой. — Придумано здорово, — нехотя признает Черный, присоединившись к процессу. — Но не все у них эту бурду покупают. — Покупают не все, а даром вряд ли кто откажется, — усмехается Слепая. — Фазаны точно не будут пить. — Фазанам в столовой разбавим компот. — А не проще ли тогда ограничиться компотом? — Не проще, — качает головой Слепая. — Компот, кроме Фазанов, почти никто не пьет. Давай, лучше объявление напиши. Появившееся утром на втором этаже объявление сочится блестящими буквами на всю стену: «Дегустация! Сестры Поросята угощают! Бесплатно!» Батарею банок и бутылок под ним разбирают почти мгновенно. Новоиспеченные девушки находятся все ещё в расстроенных превращением чувствах, и даровой алкоголь приходится всем кстати. Большая общеДомовская пьянка начинается раньше, чем заканчиваются последние уроки, и продолжается до глубокой ночи. Ниф, Нуф и Наф, слишком шокированные наглой кражей, чтобы возмущаться (да и поздно уже), идут заливать горе компотом. Вокруг сидят их состайники, единственные в этот день посетители столовой, сочувствуют потерям, обмениваются ехидными взглядами («так им и надо, этим выскочкам!») и тоже дружно налегают на компот. Янус выпроваживает из кабинета очередного домовца, оглядывает очередь, сидящую и лежащую по всему коридору, теряясь где-то у входа в Могильник, бросает: — Следующего позову через десять минут, — и устало приваливается к закрывшейся двери. Сестра Агата заполняет карточку последнего пациента. Янус потирает виски и говорит с недоумением: — Ну как такое может быть? Ладно, анализы у всех в порядке, это хорошо. Но ведь и все остальное! Все эти формы, — он делает неопределенный волнообразный жест рукой. — Что это было? Как будто массовая галлюцинация… — Да вы только поглядите на них! Галлюцинации! — говорит сестра Агата возмущенно, оторвавшись от своих бумажек. — Будут продолжать в том же духе, допьются до белой горячки. Янус садится на стул-вертушку и поворачивается вокруг оси. — Они, ладно. Но мы? Вы разве пили что-нибудь? Я — нет. — А мы просто много работаем и переутомляемся, — ворчливо говорит сестра. — Особенно вы, доктор. Слишком вы возитесь с этими малолетними алкоголиками. А от переутомления чего только не привидится! В глубине души Янус завидует прямолинейности и реализму сестры Агаты. Этой ночью она будет спать абсолютно спокойно. Он жалеет, что сам не может принять столь простое и всех устраивающее объяснение. А других, он уверен, ни от кого здесь не получит. Как ни разу не смог добиться никакой информации ни об одном мистическом происшествии в Доме. Но, даже не имея надежды когда-нибудь прояснить для себя тайны Дома, он продолжает заносить такие случаи в свой дневник. Занесет и этот. Мнение сестры Агаты разделяет и большинство домовцев, сидящих в очереди в Могильнике. Они уже успели ощупать и осмотреть себя, обнаружить исчезновение женской груди, возвращение членов, и распухшие и гудящие с перепою головы. На данный момент головы их беспокоят больше всего, как и то, удастся ли разжиться у сестер витамином бэ-двенадцать. А грудь, что грудь? Нет, и хорошо, не надо об этом и думать. Четвертая держится особняком. Слепой как всегда безучастен, Сфинкс саркастичен, Черный мрачен. Даже Табаки воткнул в уши наушники и в кои-то веки молчит. Взволнованный Курильщик елозит колесами по безупречно чистому Могильному линолеуму. — Вам ничего этой ночью странного не снилось? — спрашивает он всех состайников по очереди, но натыкается лишь на пожимание плечами. Всеобщее молчание его обескураживает, но он все равно продолжает, не в силах сдержать эмоции: — Мне снилось, что я был девушкой. И даже симпатичной. Очень странное ощущение… Лэри хлопает его по плечу: — Сочувствую, чувак. Мне вон тоже всякая хрень… — и замолкает. На все попытки Курильщика его растормошить, только отмахивается: — Вот ещё, буду я помнить всякую чепуху. У Черного он тоже не встречает понимания. — Будешь так напиваться, ещё и не такое присниться может, — хмуро бросает тот. Курильщик с трудом припоминает, что Черный, похоже, единственный из них, кто вчера был трезвым. — Здесь какую только наркоту не подмешивают. Не хочешь раньше времени отбросить копыта — смотри, что пьешь. Даже если это компот, — подумав, добавляет он. Фазаны, первыми пройдя медосмотр, собираются на внеочередное собрание. Тема: «Довести до ведома дирекции сведения о недоброкачественности используемых в столовой продуктов». — Нет сомнения, — начинает собрание Джин, — что причиной нашего недомогания послужили несвежие продукты питания, а также недостаточная их термическая обработка. Это единственно возможное научное объяснение. Рыжему в Могильнике везет больше всех. Благодаря старым знакомствам, выходит он оттуда с полными карманами таблеток. Уже устремляясь со своей добычей к спальне, он замечает в углу за стеклянным шкафом пламенеющий отблеск волос, совсем как у него, и знаки, которые делает ему их обладательница. — Как ты? — Рыжая смотрит на него с беспокойством. — Норм, — Рыжий ухмыляется от уха до уха. — Пауки говорят, стал здоровее, чем раньше. Гормональная встряска на пользу организму, — он подмигивает. — А вы что же, вчера тихо сидели по спальням? — Ага. Кое-кто хотел незаметно упереть у вас пару бутылок, но Крыса встала стеной. Запретила выходить из спален и добавила, что мы ещё ей будем благодарны. Рыжий смотрит на свою названную сестру и замечает, какими блестящими стали её волосы, какими огромными и влажными — черные сливы глаз, даже оттопыривающиеся обычно уши стали меньше и незаметнее. Ладно, я пойду, — торопливо говорит Рыжая, — а то мы и так Закон нарушаем. Главное, с тобой все в порядке. Она чмокает его в щеку и уходит. Рыжий смотрит ей вслед — как она идет, слегка покачивая бедрами, тоненькая, легкая, грациозная, и думает: «Пора, пора отменять этот чертов Закон. Но как бы это устроить?» Сфинкс входит в спальню, не ожидая никого там застать — ужин в разгаре. Но из душевой слышится плеск воды. Носком ботинка он поддевает валяющиеся на полу джинсы и свитер, настолько грязные, что могут принадлежать только Слепому. О том же говорит и тот факт, что их даже поленились повесить на крючок. Вскоре появляется и Слепой, вытирая полотенцем мокрые волосы. Второе полотенце едва держится на тощих бедрах. — Ты стал каким-то чересчур чистоплотным, Бледный, — говорит Сфинкс, внимательно разглядывая вожака. Что-то в его облике кажется Сфинксу необычным, и он силится определить, что именно. — Не этого ли вы все от меня хотели? — фыркает Слепой. — Радуйтесь, теперь буду мыться каждый день. Сфинкс молчит так ошарашенно, что Слепой тихо смеется: — Шучу. Раз в неделю вполне хватит. Изменения совсем небольшие, но они заметны. Чуть меньше рот, чуть чище кожа. Две маленькие припухлости на обтянутых кожей ребрах не назовешь женской грудью, но раньше их не было. До той сумасшедшей Ночи сказок. — Бледный, ты что, сам не выпил противоядие? — осеняет Сфинкса. — Почему?! Слепая пожимает плечами. — Боялась, другим не хватит. А я все равно никакой разницы не чувствую. — Ну почему, почему о себе ты не думаешь даже в последнюю очередь! Слепая молчит. Сфинкс заглядывает под стол с пластинками. — Там, в бутылке ещё оставалось немного того ликера. Возьми и выпей. Слепая послушно лезет за бутылкой. Взбалтывает, определяя на звук количество содержимого, переливает в стакан. Ещё одна мелочь, отмечает острый глаз Сфинкса. Слепой выпил бы из горла. Слепая подносит стакан к лицу, принюхивается. — Думаешь, стоит? Сфинкс открывает было рот, и закрывает. Он хочет крикнуть: «Верни мне моего друга!» и не может сделать этого. Новые черты в облике Слепого его завораживают. Слепая улыбается. — А может, оставить все как есть? Загадочности этой улыбки позавидовала бы и Мона Лиза.