Семирамида

...И в сумрачном ужасе от лунного взгляда, От цепких лунных сетей, Мне хочется броситься из этого сада С высоты семисот локтей.

      Для того чтобы покинуть египетскую пустыню, недостаточно просто пересечь её границу. И даже переправы через всю Европу и почти такое же бескрайнее, как и сами пески, море могут не стать такими уж серьёзными помехами для зыбких барханов и обжигающего ветра. Пустыня может оставить в душе человека след более глубокий, чем обычно воспеваемый поэтами океанский простор, - Эвелин О’Коннелл знает об этом не понаслышке. Она и теперь, десять лет спустя, часто слышит вой ветра над барханами вместо шума прибоя и чувствует мельчайшие песчинки на своём лице вместо солёных брызг. Эвелин не может сказать, что совсем не любит море, но ему просто никак не под силу заполнить ту пустоту, которая образовалась в её душе после того, как они с Риком покинули Хамунаптру.       Нет, чета О’Коннеллов по-прежнему часто наведывается в Египет, зажигаясь идеей очередных (почти всегда напрасных) раскопок, и даже появление сына не может заставить их прочно обосноваться в Лондоне. Алекс растёт ребёнком, увлечённым Египтом и его мифами даже больше, чем его родители, но это вовсе не повод искать новые приключения на свои головы и связываться со стражами пустыни. Эвелин утешает себя этой мыслью в надежде, что однажды мечты о песке, утекающем сквозь пальцы, оставят её, и с каждым разом всё неохотнее пробуждается от снов, в которых всё по-прежнему просто и однозначно…       До тех пор, пока сомнительную идиллию на раскопках Хамунаптры не нарушают меджаи.       Эвелин хорошо помнит их появление, даже слишком. Меджаи врываются в её сны, сопровождаемые громкими гортанными выкриками, столбами песка, всполохами пламени, - всем тем, что взбудоражило десять лет назад её сознание не привыкшей к такой экзотике библиотекарши. Стражи пустыни были не на шутку встревожены их появлением в Городе мёртвых десять лет назад; во снах Эвелин их тоже сложно назвать настроенными миролюбиво. Эвелин слышит выстрелы, но не может докричаться до сражающихся. Всё тонет в крови, и как бы она ни старалась избавиться от этого кошмара, он возвращается вновь.       Наяву Эвелин радуется, что их новый хороший знакомый всё-таки уцелел после того, как остался один на один в той гробнице с мумиями и динамитом. Правда, она делает вид, что её нисколько не интересует дальнейшая судьба меджая, чуть не убившего её мужа в пустыне. Всё так и должно быть – она с Риком и их сыном в промозглом многолюдном Лондоне или, во всяком случае, как можно дальше от Каира, он – в своей треклятой обожаемой пустыне. Эвелин старается забыть ненужные подробности их приключений, но ветер в её мыслях всё ещё перегоняет песок с одного бархана на другой, и она не может справиться с наваждением.       Конечно, сложно было ожидать чего-то другого, ведь она всю жизнь грезила сказками о Городе мёртвых, и неистовые гонки за несметными сокровищами не изгладятся из её памяти так скоро. Открывшаяся ей сила пустыни будоражит воображение, поэтому Эвелин не удивляется, когда у неё начинаются странные видения. Сооружения в стиле оставленных ей древнеегипетских гробниц кажутся ей смутно знакомыми, но она не сразу рассказывает о них Рику, - ей требуется время для того, чтобы смириться со скорым возвращением к пустынным погоням и меджаю, так не похожему на её мужа.       Она знает, что Ардет Бэю ни в коем случае нельзя доверять в таких делах. По своему существу он всё-таки мало отличается от Рика – прирождённый воин, гордый, отчаянный до безрассудства, вот только от взгляда мужа Эвелин почему-то никогда не хотелось спрятаться, да и к словам любителя поболтать О’Коннелла она не прислушивалась с таким жадным вниманием. Можно было бы списать всё на её страсть к Хамунаптре, если бы не неизменно возглавляющий свой отряд в каждом пустынном видении Ардет Бэй, завораживающий своей практически нереальной красотой и грацией.       Она понимает, что они с ним из совершенно разных миров и что меджая вовек не выманить из песков, раскинувшихся вокруг стёртого с лица земли Города мёртвых, но она не может не думать о нём хотя бы иногда. Эвелин с горечью вспоминает их короткие разговоры и более чем заинтересованные взгляды друг на друга.       - Расскажите мне о Хамунаптре.       - То, что в ней сокрыто, несёт погибель всему человечеству. Большего вам знать не нужно.       Эвелин кажется, что все они, пережившие казни египетские, неразрывно связаны друг с другом, но она намеренно опускает подробности об отряде меджаев, когда пересказывает их приключения дотошному Алексу. Более того – ей якобы удаётся вспомнить имя Ардет Бэя лишь с услужливых подсказок Рика, норовящего вставить своё слово в обросшую лишними подробностями историю о Хамунаптре. Эвелин удивляется своей новообретённой способности лгать до тех пор, пока они не находят злосчастный браслет Анубиса.       Артефакт привлекает к себе чересчур много внимания, но О’Коннеллы задумываются об этом слишком поздно, занятые предположениями о том, чем знаменует себя наступивший год Скорпиона. Эвелин почти не удивляется, когда, внезапно обернувшись, обнаруживает в их особняке в нескольких шагах от себя Ардет Бэя. Удивления достойно другое – за миновавшие годы меджай словно не постарел ни на день, и она убеждается в том, что стражи пустыни используют какую-то неведомую простым смертным магию.       - Ардет, что вы здесь делаете? – только и выдаёт она растерянно, но меджай уже разменивается на приветствия явившегося за браслетом Лок-На, и спустя считанные секунды между ними завязывается бой.       Эвелин не хочется обвинять Ардет Бэя в том, что он позволил людям хранителя музея и, собственно, самого проклятого Имхотепа увезти её.       Единственное, в чём ей хочется обвинить меджая, - в том, что во время драки он отвлёкся на неё и выкрикнул её имя с отчаянием, которого она не ожидала бы даже от Рика. И ещё больше ей хочется, наконец, выпытать у него что-нибудь, кроме новых сведений о существе, но это представляется совершенно невозможным. Когда в лапы приспешников Имхотепа попадает уже Алекс с браслетом, им вовсе не до выяснения отношений, которые не выходят за рамки дежурных реплик о целях и способах их погони за вновь воскресшей мумией.       - Так вы верите в судьбу, Ардет? – спрашивает Эвелин без особой надежды получить ответ, когда ночь окутывает их плывущий по небу дирижабль.       - Да, я верю, - неожиданно откликается меджай, не глядя на неё. – И ваша судьба была предопределена уже давно. Жаль, О’Коннелл отрицает, что он воин Бога, ведь иначе судьба не свела бы его с вами.       Но ведь вы тоже воин Бога!       Ардет Бэй словно угадывает её мысли и не даёт ей договорить, с привычной надменной улыбкой поворачиваясь к проснувшемуся Джонатану.       Эвелин, наверное, целую вечность не может найти себе места на проклятом дирижабле. В её мыслях возникает всё больше вопросов, связанных и с их с Анк-Су-Намун общим прошлым, и с их с меджаями общим настоящим. Это похоже на медленную изощрённую пытку – стараясь не думать о похищенном сыне, Эвелин всё больше запутывается, невольно сопоставляя мужа и Ардета, хотя и осознаёт, что не имеет никакого права этого делать. Их объединяет лишь цель – остановить Имхотепа, не дать ему вызвать к жизни Царя скорпионов, спасти Алекса и (уже само собой разумеется) весь мир в придачу, и разговор о ненужных в разгар путешествия чувствах вероятнее всего заведёт их в тупик. Поэтому Эвелин с трудом дожидается Ам-Шера, который избавляет её от неопределённости и заставляет забыть о задумчивых взглядах меджая в её сторону и его почти чрезмерном стремлении спасти именно её, а не кого-то другого из их шайки сорвиголов.       Невыносимо тоскующая по пустыне, Эвелин больше всего на свете жалеет, что ей пришлось сюда вернуться, когда в последней схватке с воинами Анубиса Ардет погибает.       Это происходит как раз тогда, когда Эвелин перестаёт сомневаться в своих чувствах к Рику и покоряется предначертанной тысячелетия назад судьбе.       Её муж, брат и сын не очень-то опечалены этим известием, потому что слишком рады своим находкам и скорому долгожданному возвращению домой. Они, очевидно, считают вполне закономерным тот факт, что ненасытная пустыня так или иначе забрала одну жизнь, и внешне Эвелин соглашается с ними, пусть она и едва успела воскреснуть.       Египетская пустыня неотступнее любого наваждения, безжалостнее любого палача, ослепительнее любого сверкающего на солнце моря, живее любого шумного города, - Эвелин О’Коннелл знает об этом лучше любого её кочевника. И когда по вечерам она уединяется с чашкой чая в своём кабинете в восстановленном после разгрома особняке, дежурная улыбка для мужа и сына сменяется на её лице улыбкой мечтательницы, а дождливый Лондон за окном – грядой бесконечных барханов. Ветер по-прежнему перекатывает пески с одного холма на другой, и если прислушаться, можно различить в его шуме голос стража пустыни, - Эвелин рада тому, что никакие древнеегипетские боги и казни уже не сумеют у неё этого отнять.