Doubt

      Самоубийство — попытка человека лишить себя жизни своими собственными руками при помощи сподручных средств. Многие считают самоубийц слабовольными и бесхребетными единицами общества, не оценившими по достоинству самый дорогой дар, который они только могли получить — жизнь. Себастьян всегда презирал самоубийц и их выбор, потому что искренне считал, что нет в мире ничего такого, ради чего стоило бы вскрывать себе вены или прыгать с крыши многоэтажки с намерением раскроить собственный череп об асфальт. Неразделенная любовь, утрата близкого человека, затяжная депрессия или физическое уродство — со всем этим можно жить, и жить вполне счастливо, и он, Себастьян Кастелланос, яркий тому пример. Да, может быть, и он наделал массу ошибок, позволив «зеленому змию» обуять его разум, и все же он до сих пор жив. Стоит ли говорить о том, что Кастелланос был огорчен опрометчивым поступком Оды? Стоит ли говорить о том, что он был зверски зол из-за его отвратительной, вызывающей искреннее омерзение выходки? Джозеф был последним, от кого детектив ожидал столь низкого предательства. Может быть, сначала между ними и царило непонимание, но в итоге Себастьян все равно привык к постоянному присутствию Оды в своей жизни. Он привык считать коллегу прагматичным, не обделенным умом и логическим мышлением малым, чьей смекалке могли бы позавидовать и высокие лбы из федеральных ведомств. Себастьян привык считать Оду тем самым парнем, который всегда предупредит об опасности, и как бы то ни было, Кастелланос полностью доверял своему напарнику, свято веря в то, что он всегда прикроет его и не даст врагу ударить в спину. Сегодня мировоззрение Себастьяна ощутимо пошатнулось не в лучшую сторону.       На душе было мерзко от понимания того, что фактически самый близкий ему человек почти предал его, едва не оставив в гордом одиночестве в рассаднике жестокости, боли и безумия. Звучит, вероятно, странно, но после смерти Майры и Лили Ода стал тем самым человеком, который удерживал Кастелланоса в рамках, не позволяя окончательно скатиться в выгребную яму пьянства и самобичевания. Детектив до сих пор помнит вечера, когда Джозеф часами сидел рядом с ним, с молчаливым неодобрением наблюдая за тем, как он топит боль в алкоголе. Он помнит каждый их разговор, временами и на повышенных тонах. Ясно помнит надоедающие нравоучения Оды, пытающегося вернуть его на «путь истинный» своими собственными силами. Себастьян помнит и его мягкие уговоры, помнит то, каким аккуратным и участливым может быть Джозеф. И после всего этого, после того, как Кастелланос, извечно заявлявший о том, что он матерый одиночка, способный справиться со всем самостоятельно, привык и принял присутствие Оды как должное, после всего этого пути, что они прошли вместе, плечом к плечу, этот проклятый сукин сын решил сдаться и приставить револьверное дуло к виску. Детектив до сих пор не может поверить в то, что его напарник, всегда отличавшийся хладнокровием, спокойствием и трезвомыслием, решил наложить на себя руки. Да быть такого не может, черт побери!       — Твою, сука, мать! — рявкает Себастьян и без всякого предупреждения в сердцах ударяет ногой по ящику так, что тот, жалобно хрустнув напоследок, ломается, брызнув во все стороны пылью и древесной щепой. Ярость удушливой волной накатывает на разум, на миг затмевая взор кровавой пеленой. Из-за гуляющего в крови норадреналина Кастелланосу не хватает воздуха, руки мелко трясутся, а лицо искривлено гримасой ненависти. Оторопевший и замерший на месте Джозеф с опаской косится в сторону тяжело дышащего напарника, источающего едва ли не физически ощутимые волны озлобленности и раздражения. Старший детектив издает тихий звук, отдаленно похожий на приглушенное рычание, и косится на Оду с такой прорвой ледяной ненависти в глазах, что тот, приподняв руки в примирительном жесте пятится назад до тех пор, пока спиной не находит холодную кладку каменной стены. Страх — вот что сейчас Джозеф воплощает всем своим внешним видом.       — Тебя что-то беспокоит? — с отвратительной участливостью в дрожащем голосе интересуется младший детектив, смотря на напарника со смесью обеспокоенности, опаски и подозрительности в темных глазах. Себастьян усмехается той самой, столь редкой для него, неприятной, издевательской усмешкой, призванной как минимум уязвить собеседника. Он смотрит на Джозефа как на последнего идиота, прекрасно осознавая, что все это его трогательное недоумение — не более чем напускные эмоции.       — Меня, блять, беспокоишь ты, Ода, и твои лишенные всякой рациональности поступки, — пугающе спокойным, звенящим ото льда равнодушия голосом говорит детектив и, окинув напарника беглым взглядом с головы до пят, брезгливо морщится. Джозеф, сам не осознавая того, нервно заламывает руки и, не выдержав прямого, угрожающего взгляда, опускает глаза вниз, смотря куда-то под ноги Себастьяна. Словно оцепеневший, он скорее чувствует, нежели видит, как мужчина приближается к нему все ближе и ближе. Когда Кастелланос подходит на расстояние вытянутой руки и упирается ладонями в стену по обе стороны от головы товарища, Джозеф боязливо ежится и опускает голову, словно нашкодившее дитя, боясь посмотреть в беспристрастное, лишенное всякой эмоции лицо старшего детектива. Себастьян смотрит на него, сжавшегося и мелко дрожащего, с равнодушием, которое было бы почти абсолютным, если бы не противоречивые тени раздражения и жалости, мечущиеся в глубине его темных глаз. Младший детектив рефлекторно вздрагивает, когда пальцы напарника касаются открытого участка кожи на шее. Он боязливо жмурится, чувствуя невесомое прикосновение к своему плечу. Пальцы Себастьяна касаются рук, боков и живота, прощупывают спину. Ода понимает, что Себастьян осматривает его, когда он присаживается перед ним на корточки и поочередно скользит ладонями по бедрам и голеням.       — Пусто, — констатирует мужчина, поднявшись на ноги. Джозеф не сопротивляется даже тогда, когда пальцы Кастелланоса требовательно касаются ремня плечевой кобуры. Он послушно приподнимает руку, позволяя напарнику избавить себя от веса табельного оружия. Несмотря на молчание и отсутствие сопротивления, Себастьян чувствует нервозность Оды, и он может понять причины этой нервозности: когда ты не первый час находишься в месте, в котором зачастую все вертикальные и горизонтальные поверхности замазаны кровью, рвотой и фаршем из внутренностей, расставаться с оружием — это последнее, чего ты хочешь. Спокойствие Джозефа, вне всякого сомнения, похвально, только вот ему самому об этом знать не обязательно. — Для моего и твоего спокойствия, это пока что побудет у меня. Ты ведь не возражаешь, Джозеф? — интерес в голосе мужчины настолько фальшивый, что младший детектив даже не трудится ему ответить ни словом, ни жестом, меланхолично рассматривая клочок земли у себя под ногами, — вот и чудесно, — с тенью издевки в голосе говорит Кастелланос, убирая оружие в одну из своих пустых кобур.       Если быть точным, то сейчас им надо спешить вперед, к церкви, в которой скрылась Кидман, только вот шутка в том, что Себастьяну плевать. Выходка Джозефа словно выбила из него все эмоции, оставив лишь раздражение и ярость, и, следуя этим чувствам, Себастьян равнодушно думает о том, что Джули, в общем-то, не маленькая девочка, и может дать фору многим следователям из их отдела. Они с Джозефом потратили немало времени, пытаясь преодолеть путь до церкви, и теперь из всех возможных осталось лишь два варианта — или Кидман спаслась или же пала смертью храбрых, в обоих случаях они ей уже не помогут, а, значит, рваться вперед сломя голову лишено всякого смысла. Окинув изучающим взглядом расположенную впереди площадь, Себастьян пристально всматривается и вслушивается, пытаясь уловить движение или звук, которые могли бы выдать врагов, но не слышит и не видит ничего подозрительного. Быть может, этот сумасшедший, порожденный больным рассудком мир, все же решил дать им короткую передышку? Если это так, то Себастьян не может отказаться от столь редкой возможности пускай и не полноценного, но все-таки отдыха. Он бегло смотрит в сторону Оды, все так же стоящего подле стены, и жестом требует следовать за собой.       Оттолкнув створки тяжелой, кованой решетки, детектив не прекращает пристально осматриваться по сторонам. Картинка перед ним до отвратительного спокойная, аж дрожь берет от подобной, теперь уже совершенно не привычной тишины и какой-то даже умиротворенности. Листва деревьев, растущих тут и там, пестрит кармином и медью, словно присыпанная налетом ржавчины. В воздухе терпко пахнет опавшей листвой, ворох которой ветер равнодушно гоняет по каменной площади, наполовину заросшей редкой, ссохшейся травой, пробивающейся к солнцу сквозь стыки между камнями. Часть площади занята прохудившимися, начавшими истлевать навесами, под которыми угадываются древесные остовы пустых прилавков и грубые короба ящиков. А над всем этим местом, до основания пропитанным какой-то средневековой древностью, раскинул каменные крылья молящийся ангел, оплетенный витыми проводами, на которых, подобно виноградным гроздьям, висят десятки мерцающих золотистым светом лампочек. Себастьян останавливает взгляд на отождествляющем святость и чистоту духа монументе, установленном среди этого проклятого места, словно в насмешку над всеми, кому доведется его увидеть. На какое-то мгновение ему чудится желчная насмешка на выбитых из камня губах, но наваждение быстро растворяется.       — Что у тебя? — мужчина поворачивается в сторону напарника, все это время сновавшего между неровных торговых рядов. Ода разводит руками в стороны и пожимает плечами. Значит, никого нет. Если бы тут кто-то и был, то этот кто-то уже давно показал себя во всей красе. Спокойствие этого места, являющегося причудливым переплетением прошлого и будущего, умиротворяет и настораживает в равной мере. Приблизившись к одному из навесов, Кастелланос сдергивает с него ткань, и, покашливая от забившейся в нос пыли, накидывает ее на соседнюю палатку, сооружая бесхитростный «шатер». Джозеф смотрит на него с немым непониманием, и по выражению его глаз хорошо видно, что младший детектив предпочел бы убраться отсюда куда подальше, только вот когда ты чего-то хочешь, надо говорить об этом как можно громче, а Ода молчит, значит, Ода согласен. Логика у Себастьяна всегда была простой и незатейливой. Одернув край навеса, он кивает головой в темное, едва подсвеченное золотистым светом нутро, приглашая Джозефа внутрь. Но прежде чем напарник скрывается в полумраке палатки, мужчина приостанавливает его, аккуратно ухватив за плечо и автоматически отмечая про себя, что Джозеф все так же не рискует смотреть на него, после непродолжительной, но красочной склоки.       — Постарайся выкинуть все произошедшее из головы и отдохнуть, я присмотрю за тем, чтобы нас никто не побеспокоил. Договорились… напарник? — Себастьян чуть сильнее сжимает пальцы на плече младшего детектива, и тот, услышав заветное «нас» и «напарник», все же поднимает на него взгляд темных глаз, в которых теперь видна тень облегчения. Сдержанно кивнув головой, Ода скрывается за тканевым пологом, а Кастелланос, пинком придвинув к входу ящик, садится на него и, сняв со спины охотничье ружье, кладет его на колени. Не проходит и получаса, как из сооруженной на скорую руку палатки слышится умиротворенное сопение. Аккуратно отодвинув в сторону край полога, мужчина с мягкой улыбкой на губах смотрит на умастившегося на махровом ковре Оду, сжавшегося в подобии позы «эмбриона». Без очков, портупеи, перчаток, жилета и раздражающего взгляд красного галстука он смотрится совершенно по-другому. Усмехнувшись своим мыслям, Себастьян одергивает ткань и вновь осматривается по сторонам. Постепенно погрузившись в череду мрачных мыслей и воспоминаний, он и сам не замечает того, как начинает сначала «клевать носом», а после засыпает, игнорируя даже выпавшее из расслабившихся пальцев ружье и неудобную позу.       Детектив приходит в сознание от неясного, раздавшегося на грани слышимости звука. Вскинув голову, он расфокусированным взглядом осматривается по сторонам и ловит пальцами воздух, не сразу понимая, что заветное ружье лежит под ногами. Раздраженно вздернув верхнюю губу, поражаясь собственной рассеянности, мужчина подхватывает оружие и осматривается по сторонам, пытаясь определить, откуда исходил звук. Вокруг – ни души, все та же тишина и покой, лишь небо сменило цвет своего бескрайнего полога с медно-золотистого на пурпурно-синий, едва-едва подсвечиваемый лучами заходящего за горизонт солнца. Значит, прошло не так уж и много времени. Поднявшись на ноги и вскинув ружье к плечу, детектив повел стволом из стороны в сторону, обошел палатку и окончательно убедился в том, что незваных гостей нет ни на одном из фронтов. Звук повторился, и теперь Себастьян начал понимать, что то, что он, не до конца проснувшийся, принял за смесь шипения и рыка, оказалось приглушенным плаксивым воем. Звук доносился из палатки. Дьявол. Забыв о всякой осторожности, отложив ружье на ящик, на котором он недавно сидел, Себастьян, резко одернув полог, нырнул в полумрак навеса и, опустившись рядом со сжавшимся Джозефом на колени, аккуратно перевернул товарища на спину. Он звал его, едва слышно, растягивая имя на жалобные ноты так, что мужчина сглотнул образовавшийся в глотке судорожный комок. Пробежавшись пальцами по знакомому лицу, Кастелланос обнял его за плечи, усаживая и притягивая к себе, уже в следующий момент чувствуя, как остервенело Джозеф впился пальцами в плечи и слепо уткнулся носом куда-то под подбородок. В голове – воспоминания о том, как когда-то он точно так же часами сидел с приболевшей малышкой Лили, потому что дочь, как ни странно, спокойно засыпала только у него на руках, до самого утра не видя кошмаров.       — Все хорошо, я тут, — шепчет он, опустив голову и упершись лбом в макушку младшего детектива. Одной рукой придерживая Оду за плечо, другой он прижимает его голову к своей груди и перебирает пряди волос на затылке. Напарник приходит в себя не сразу, но даже тогда, когда его рассудок стряхивает с себя черную, липкую паутину кошмара, Джозеф не отстраняется, напротив, крепче обнимает Себастьяна за шею. Переставший тихо, тоскливо завывать, он льнет к нему, как замерзающий к пламени и мелко дрожит, еще не до конца перешагнувший грань между сном и явью. Себастьян шепчет что-то неразборчивое, но размеренный звук его голоса постепенно успокаивает напарника, окончательно отгоняя от него незримый, темный морок.       — Почему ты не дал мне выстрелить? — Себастьян не сразу понимает смысл прозвучавшей фразы, более того, он не сразу понимает, что это вопрос, и что этот вопрос адресован ему. И на самом деле ему хочется разозлиться, хочется в очередной раз поставить напарника на место, но он одергивает себя, понимая, что это не претензия и не попытка разжалобить его еще сильнее, а искренний интерес человека, который, вероятно, и сам не ожидал, что кто-то удержит его на этом свете, зная о том, что внутри него живет отвратительный монстр. Себастьян молчит, долго настолько, что начинает хорошо различать каждый звук, раздающийся за непрочными «стенами» навеса. Тишина ввинчивается в череп монотонным писком, словно кардиограмма умершего. Ему хочется сказать что-то вроде: «я так привык к тебе», «мы довольно долго вместе, и знаешь…», но все это звучит до нелепого романтично, все это слишком неуместно, пускай и истинно.       — Одиночество пугает, — два простейших слова, сумевших описать все мотивации и поступки. Два простейших слова как сосредоточие человеческого эгоизма и, вместе с тем, неподдельного откровения. Детектив Себастьян Кастелланос, клейменный угрюмым и хладнокровным, слишком сильно сжившийся со своей «ролью», не привык открывать для других свою душу, не привык говорить о своих страхах, опасаясь удара по слабому месту. Но сейчас, на этой богом забытой, выдуманной чьим-то воспаленным разумом площади древнего рынка, он думает о том, что прошлое не имеет значения, думает о том, что молчание медленно сводит его с ума, поражая мозг, словно злокачественная раковая опухоль. Когда он чувствует теплые пальцы Джозефа, с долей опасливости касающиеся его напряженного лица, скользящие от висков, по небритым щекам и на тонкую кожу шеи – он не сопротивляется и опускает руки. Когда теплое дыхание касается подбородка и губ, а пальцы комкают грубую ткань жилета — он закрывает глаза и слышит, как сердце пропускает удар. Ода, очаровательный в своей кошачьей расслабленности, замирает на долю секунды в сантиметре от приоткрытых губ, смешивая дыхание, слишком шумное для этой звенящей тишины. Расширившиеся зрачки, впитывающие в себя скудный свет, отражают интерес и ожидание. Секунда, что длится вечность. Секунда перед горизонтом событий, и когда они склоняются над этой хрупкой гранью, мир схлопывается в черную точку, обостряя оставшиеся пять чувств.       Он невесомо касается его верхней губы, скользит пальцами по обнаженной шее. И когда Себастьян мягко прикусывает его за нижнюю губу, Джозеф шумно выдыхает через нос, сильнее сжимая пальцы лежащей на плече мужчины руки. Чувствуя, как он обнимает его, выпрямившегося, за талию и плотнее прижимает к себе, Ода обхватывает его лицо руками, и скользит языком по нижней губе, все так же аккуратно, словно пробует, ища грань дозволенного. Себастьян сметает в сторону вещи Джозефа, и укладывает на освобожденный клочок пространства, не отрываясь от него и поддерживая рукой под спину. Дрожащие пальцы напарника где-то на его жилетке, расстегивают пуговицы. Когда Себастьян медленно проникает в рот Оды языком, касаясь неба и скользя по кромке зубов, он податливо приоткрывает губы, охотно подаваясь навстречу. Кастелланос почти нетерпеливо выдергивает заправленную рубашку и, подсунув под нее руку, скользит пальцами по напряженному, впалому животу. Джозеф слегка отдаляется, прихватывая мужчину за верхнюю губу, и обнимая одной рукой за шею, сталкивается с его языком своим, борясь за право первенства и практически сразу же сдаваясь, когда Себастьян мягко надавливает пальцами на чувствительную точку чуть ниже пупка. Когда младший детектив тихо, но протяжно стонет ему в рот, Кастелланос чувствует, как подскакивает у него давление, а вместе с тем и температура воздуха вокруг. Он слышит ток крови в висках, слышит частое дыхание и учащенное сердцебиение — не то свое, не то чужое. Колено Джозефа медленно скользит по внутренней стороне бедра, вынуждая замереть и шумно выдохнуть.       Пальцы путаются в волосах цвета воронова крыла, и когда мужчина сжимает их в кулаке, мягко оттягивая, напарник покорно откидывает голову, подставляя шею. Он судорожно впивается в его плечи в то время, как язык детектива выводит на шее непонятные узоры, а зубы оставляют наливающиеся кровью метки укусов. Он выгибается в спине, опираясь на плечи, когда зубы напарника находят тонкие кости его ключиц, сдавливая на грани между болью и удовольствием. Джозеф расстегивает последнюю пуговицу на его рубашке. Теплые руки скользят по груди, ладонями оглаживают бока, касаются живота и забираются под ворот, ногтями слегка царапая спину. Кастелланос целует его в солнечное сплетение и чуть ниже, медленно добираясь до пупка, который он обводит кончиком языка, чувствуя пятерню пальцев, сжимающую волосы на затылке. Подняв глаза, тускло блеснувшие в практически абсолютной темноте, он видит, как Джозеф, закусивший мягкую кожу между указательным и большим пальцами, смущенно отводит глаза в сторону. Детектив вновь подтягивается выше, впиваясь в его губы и краем сознания пытаясь контролировать себя. Он тихо, раздраженно шипит, когда понимает, что одной руки недостаточно, чтобы расстегнуть ремень, и практически сразу же натыкается на пальцы Оды, услужливо оказавшие ему помощь. Себастьян прикрывает глаза, с улыбкой на губах слушая очередной стон Джозефа тогда, когда он сначала медленно скользит пальцами по внутренней стороне его бедра, а после касается напряженного паха, сначала едва ощутимо, а после сильнее, накрывая налившуюся кровью плоть ладонью, массируя через грубую ткань брюк. Жужжание молнии и шуршание приспускаемого белья звучат непозволительно громко. Ода почти забывает, как дышать, чувствуя ладонь Кастелланоса на своем члене, чувствуя, как он подушечкой большого пальца обводит потемневшую от прилившей крови головку, размазывая выступившую смазку. Детектив улыбается в изгиб его шеи, слегка прихватывая нежную, мягкую кожу зубами, оставляя очередную метку и приглушенно рыча в то время, как Ода почти до крови закусывает губу, пытаясь заглушить стоны, и подается бедрами навстречу. Воздух густеет, мысли о времени и месте растворяются, как органика в кислоте, исчезая из этого мира, будто их и не было. Внешние звуки сменяются шумом сбившегося дыхания, хрипов и сдержанных горловых стонов.       — Себ… — шепчет Джозеф своим резко охрипшим голосом, и он послушно отстраняется, скидывая с себя путы наплечной кобуры, избавляясь от рубашки и расстегивая брюки. Взгляд глаза в глаза – голодный, дикий, как у загнанного животного. Оде не обязательно видеть хорошо, достаточно чувствовать. И когда последний элемент одежды отлетает в сторону, Кастелланос послушно ложится на спину, ерзая на колком ковре. Мягкие губы Джозефа прикасаются к животу, целуют под пупком, заставляя вздрогнуть тогда, когда он задевает одну из редких чувствительных точек. Детектив рассеянно гладит напарника по плечу, царапая кожу, и закрывает глаза согнутой в локте рукой. Язык Оды, широкий и влажный, скользит по длине члена, Себастьян захлебывается собственным стоном и пытается податься бедрами вверх, он хочет проникнуть еще глубже, но ладони напарника, лежащие на бедрах, придерживают на месте. Он обхватывает головку члена губами, издевательски медленно обводит ее языком и, не торопясь, скользит вниз. Себастьян дергается и ладонью надавливает на затылок товарища, но головка упирается в напряженный язык, и Джозеф подается вверх и поднимает взгляд на шумно дышащего Себастьяна. В уголках темных глаз собрались слезы, из приоткрытого рта на подергивающийся член стекает вязкая, густая слюна.       — Пожалуйста… — выдыхает Кастелланос, приподняв голову, и вновь откидывает ее назад, чувствуя скользящее прикосновение губ, и твердый кончик языка, обводящий хаотичный узор набухших вен. Ода движется медленно, не даваясь в руки и самостоятельно контролируя процесс, внимательно прислушиваясь к глухим, осипшим стонам и утробному, почти животному рычанию. Себастьян не знает, где он научился этому, и, если честно, ему плевать, его сознание абсолютно пусто, он — сосредоточие оголенных нервов и осязания, острого почти до боли. Когда тягучее чувство, собравшееся внизу живота, начинает медленно опускаться еще ниже и истончаться, Кастелланос мягко тянет Джозефа на себя, и он, не сопротивляясь, подтягивается на руках выше, без труда находя горячие, пересохшие от сбившегося, учащенного дыхания губы.       — Я хочу тебя, сейчас… — шепчет детектив очевидное и сдавливает в руках ягодицы Оды, перекинувшего ногу через его бедра. Он чувствует страх сомнения, он понимает его, и, несмотря на гложущее его зверское желание обладания, Кастелланос терпеливо ждет, зацеловывая бледную грудь мужчины.       — Только медленно, не торопись… — выдыхает Джозеф и, крепко обняв его за шею одной рукой, свободной направляет член напарника в себя, медленно опускаясь ниже, шипя от жгучей боли. Когда он пытается приподняться, Себастьян удерживает его за бедра, не позволяя отдалиться, но и не позволяя себе проникнуть глубже. Он всегда был терпелив, просто дьявольски терпелив, как и любой другой детектив. Мягко поглаживая член Оды, целуя алые от укусов ключицы, он слегка приподнимается, опираясь на одну руку, медленно проникая глубже на несколько миллиметров. Когда Джозеф почти полностью опускается на его член, кажется, что проходит вечность. Себастьян обнимает его за лицо, оттирая влажные дорожки рефлекторно выступивших слез под глазами. Внутри Джозефа горячо и очень узко, мужчина чувствует каждое судорожное сокращение неразработанных мышц, и каждый раз у него перехватывает дыхание. Когда Ода медленно приподнимается, Кастелланос столь же медленно выдыхает. Минуты растягиваются на вечность, и, пока Джозеф привыкает к чувству наполненности, лицо у него напряженное и сосредоточенное. Почувствовав, что напарник уже более или менее привык к новым для него ощущениям, Себастьян аккуратно подхватывает его под поясницу и, не покидая жаркого нутра, укладывает на спину, нависая сверху. Движения Себастьяна — аккуратные и щадящие. Он чувствует, как сильно Ода сдавливает его бедра своими коленями, чувствует его изнутри, снаружи и на каком-то ментальном уровне, с головой окунувшись в химию пьянящих чувств. Когда сопротивление постепенно сходит на нет, детектив припадает на локти и, подложив одну руку под голову обнимающего его Джозефа, прикусив бледную плотную кожу на изгибе между шеей и плечом, он вбивается в него резче и жестче, с упоением слушая бесконтрольное дыхание, смешанное с низкими, гортанными стонами, вылизывая его шею и тихо взрыкивая, когда напарник впивается в напряженную спину своими ногтями, царапая от переизбытка чувств, зарождающихся где-то под грудной клеткой и медленно растекающихся по крови и мышцам, словно яд.       Он даже не пытается прислушиваться к сбивчивому, охрипшему шепоту Оды, сосредоточенный на медленно развязывающемся где-то под животом сгустке удовольствия. Он закрывает его рот своей ладонью, душа крики и вбиваясь в ставшее податливым тело с какой-то животной, грязной ожесточенностью. А потом все резко обрывается и падает в пропасть. Дыхание замирает в глотке, убивая так и не раздавшееся рокотание. Он крепко смеживает веки, наблюдая несуществующий, выжигающий разум взрыв сверхновой звезды, обезличивающий и сужающий мир до одного только острого удовольствия, растекающегося по телу и бьющего в мозг эндорфинами. Чувства обостряются, но его мир — это шум крови в висках, дыхание и сердцебиение, кажется, одно на двоих. Тело цепенеет, рефлекторно дергаясь в сладкой судороге, сначала сводящей мышцы живота, а после и все остальные. Он напрягается до предела возможности и столь же резко расслабляется. Удовольствие затухает медленно и постепенно, оставляя лишь чувство усталости и опустошенности. Но Себастьян пересиливает себя, стряхивая сонливость. Ложась на бок, он прижимает к себе дезориентированного Джозефа и, обняв его одной рукой, пальцами которой чуть сдавливает горло напарника, другой обхватывает его член, медленно проводя от основания до головки, которой уделяет особое внимание, заставляя Оду нетерпеливо дрожать и ерзать в попытке податься бедрами навстречу тесному кольцу пальцев. По мере того, как Себастьян наращивает темп, он медленно и рассчитано сдавливает пальцами горло Джозефа, контролируя его дыхание, он целует его в затылок и шею, едва ощутимо прикусывает за кончик уха, обостряя ощущения. Хватило несколько размашистых движений ладонью и нескольких грязных фраз, чтобы младший детектив затрепетал в его руках, на мгновение сжавшись. Когда ладонь окропило теплым и вязким семенем, Себастьян чуть ослабил хватку пальцев, медленно и расслаблено лаская Джозефа до тех пор, пока тот не прекратил дергаться, и не коснулся его запястья своими дрожащими пальцами, безмолвно прося убрать руку.       Обтерев руку об ковер позади себя, он бережно обнимает и притягивает, повернувшегося к нему лицом Джозефа. И, если честно, то он впервые видит его настолько беззащитным. Кастелланос не знает, сколько времени они проводят вот так, просто греясь в объятиях друг друга, но вскоре чувствует мягкий тычок в живот, намекающий на то, что, раз отдых закончен, то пора бы собираться и выдвигаться в дальнейшую дорогу. Приведя себя в порядок, одевшись и перепроверив запасы, они покидают палатку и почти одновременно поднимают головы вверх, смотря на испещренное мириадами звезд ночное небо, слишком прекрасное для столь безумного места. Вокруг них вьется звенящая тишина, и старший детектив едва ли не физически ощущает повисшую в воздухе недоговоренность. Ода тихо хмыкает и поворачивает голову к плечу, этого его короткого взгляда хватает Себастьяну, чтобы увидеть в темных глазах тени серьезности, обдуманности и решимости.       — Я сомневался. Смотрел на тебя и сомневался. Когда я только выхватывал пистолет из твоих рук, мой палец уже нажимал на триггер. Если ты решаешь застрелить себя – нужно действовать быстро, пока не перегорел от страха. Но потом я увидел твои глаза. Твой страх, твою боль, может быть, надежду. Тогда я почувствовал сомнение, было что-то неправильное во всем происходящем, — Джозеф обнимает себя руками за плечи и натянуто улыбается, чувствуя скользнувшие по плечам ладони Себастьяна, обнявшего его со спины, — знаешь, если я еще когда-то, вдруг, решу сделать что-то подобное… останови меня, Себ, слышишь? Не допусти этого.       — Обязательно, — выдыхает мужчина в его растрепанный затылок, и ему не надо видеть, для того, чтобы знать, что Джозеф впервые за все это время улыбается с надеждой на лучшее и верой в завтрашний день.