Они тебе врали

На чужих берегах - Переплетение Стали и Неба. В чьих-то глазах - Переплетение Боли и Гнева. Эй-ох! Взрезаны вихри узорами крылий. В вое ветров мы слышали песни последних Валькирий! Вспорото небо, И врезаны волны драконьею пастью... Светом и Ветром Ныне пронзает звенящие снасти! И Луна - Я ее ждал и любил как невесту. Нам не до сна, Мы дети Богов - наша участь известна! Мельница, «На север».

Сколько он просидел во тьме и молчании, он не помнил... Из Хельхейма за ним приплывали все новые и новые драккары с кошмарами, щедро выгружаемые в рваное, мутное сознание. Он не помнил, сколько раз резался об осколки разбитой посуды на полу, но помнил, что пол весь заляпан кровью и истоптан его узкими следами. Что стены исписаны чернилами и угольком, что иногда приносил добрый Бальдр, среди которых так много слов «мама» и «Фригг». После ее смерти время в Асгарде остановилось. В тюрьму новости приходят редко, но сыну Одина их иногда рассказывают. Правда не тому сыну, что сейчас мечтает только о собственной смерти, как бы вздернуться на идеально гладких стенах его одиночной камеры, которую Тор называет «убежищем для непокорных», любитель метафор. Вздернуться на собственном кушаке, который через мрак слез и боли был не виден на белоснежном полу, свернувшись боа-констриктором. А еще лучше подобрать обоюдоострый треугольник от вон той фарфоровой мисочки, и полоснуть по рукам, вскрывая голубоватые вены под белой кожей. Напоследок наораться всласть, и… Тогда наступит покой, тогда наступит ничто… "Мы не Боги, Локи... Мы рождаемся, живем и умираем так же, как люди…" - Локи… - такой знакомый голос вырывает его из объятий спасения, что уже близко, вот-вот, на кончике языка, который горчит, на кончике осколка, который движется от ладони вверх, выписывая дрожащую ломаную линию. - Я рад видеть тебя, Фрейя, – Лафейсон приветливо улыбается, кланяясь дочери ванов в пояс. Зеленый камзол блестит золотым витым шнуром, волосы, как всегда причесаны гладко, сапоги до колена – начищены до блеска. - Можешь дурачить кого угодно, кроме меня, - Фрейя одним взмахом загорелой руки отметает иллюзию в сторону, как плотную штору, за которой пол в крови, руки в крови, стены в черных письменах, Локи сидит, привалившись к стене, скрыв лицо спутанными черными волосами. - Неужели я удостоился чести принять у себя главную сексуальную утешительницу мужчин в Асгарде? – из последних сил язвит трикстер, искривляя в горькой усмешке губы. - Вариант «дающая из жалости» мне нравится больше, - когда Локи с усилием поднимает глаза вверх, богиня стоит перед ним, застыв в своей торжественной и грозной красоте. Первая после Фригг, дочь Ньёрда и Нертус, владелица ожерелья Брисингамен, что было похоже на мириады маленьких звезд, сияющих на ее шее, принесла за собой в тюремную камеру запах весенних цветов, платиновую косищу до колен, толщиной в две Торовых руки и солнце, что взошло над головой Лафейсона, показав насколько он жалок в своей попытке самоубийства. Принеся ему в противовес жизнь, вместе с ее светлыми радостями. По Асгарду ходили легенды, что в Фолькванге – дворце Фрейи - царило вечное блаженство, а предводительница валькирий могла породить желание у кого угодно. Даже сейчас, ее платье с разрезами по бокам, открывающее ноги почти до пояса, не пристало бы одевать к заключенному, повредившемуся рассудком. - Зачем пришла? – откинув осколок в сторону, бог обмана с безразличием наблюдал, как Ванадис перевязывает его руку длинным белым платком, на котором тут же расцветают алые цветы, пропитывая тончайший лен, она хмурится, и светлые ее глаза, вроде бы голубые, Локи сейчас не может вспомнить, темнеют. - Разве я не дала вам сейд, асгардцы? – вопросила богиня в пустоту, становясь перед Лафейсоном на колени. Пробежалась пальцами по лбу, убирая с него черные пряди волос, крепко взяла за подбородок, повернула, осматривая кровоподтек на скуле – он бился об декоративный бронзовый столик лицом – провела прохладным пальцем по больному месту, отчего боль неожиданно отступила. – Только не говори, что не будешь применять его для себя. Одноглазый Один уже назвал тебя аргом, чего еще терять-то… - Хоть кто-то пал ниц предо мной… - Локи ехидничает, чтобы прямо сейчас не схватить Фрейю за плечи и не начать трясти. Она первая пришла к нему после смерти матери, даже Одинсон скрывался от него, даже Сиф, даже Бальдр, славный своей добросердечностью и великодушием. Ни одна живая душа в Асгарде не вспомнила, а Фрейя вспомнила, за что просто обязана поплатиться. - Тебе еще не надоело огрызаться? – теперь валькирия сидит напротив йотуна-полукровки, перевязывая его изрезанную ступню точно таким же платком. Прикосновения ее рук убаюкивают, и только сейчас Локи понимает, как страшно устал, опуская голову на грудь. Зеленые глаза закрываются сами собой, он проваливается в сон, расслабленный, глубокий, где пахнет лилиями и медом, а стена мягче ложа в его покоях. Но через несколько секунд его подбрасывает на месте, будто ребер коснулось лезвие ножа, примерка перед «Кровавым орлом», выворачивающим легкие наружу. - Тебя прислали ко мне… - протянул он, медленно поднимаясь с пола, помогая себе руками. – Зачем? Узнать, скорблю ли я?! Или просто насмехаться надо мной?! – кожа Локи становится явственного синего оттенка, лицо взрезают узоры йотунов, двигаясь как змеи, оставляющие после себя борозду следа, глаза краснеют. – Кто тебя послал, Ванадис, кто?!! Отвечай!!! - Глупый сын Лафея! – если бы Локи знал, чем это закончится, он бы не стал так оскорблять Фрейю, о чьей дерзости складывали саги и пряди. Валькирия медленно поднялась с пола, став чуть ли не выше Локи, по ее телу, обнаженному платьем ровно наполовину, пробежался серебристый, под стать волосам, травяной узор, отчего облик богини показалось ее чище, еще яростнее, еще честнее по сравнению с ним, богом лжи, малодушия, хитрости, трусости, прав был Один, тысячу раз прав! Фрейя зашипела, как полосатые морковно-рыжие кошки, что возили ее в колеснице. – Вспомни, когда Ванадис в последний раз подчинилась кому-то?! Когда в последний раз действовала по чьей-то указке?! Локи падает на колени, возвращаясь к себе привычному, светлокожему, зеленоглазому, чьи изумрудные очи полны невыплаканных слез, падает прямо на руки Фрейи, что от тяжести его тела бьется волшебных линий плечом о ближайшую стену, но потом придвигается к ней сама, подтаскивая на своих коленях трикстера, совершенно убитого своим горем. Он не всхлипывал, не дышал часто, как дышат плачущие, но рукава платья Фрейи были влажны, а лицо, которое он старательно прятал в ее руках, подернуто росой соленой влаги. Не облегчения, нет... От этого кинжала в груди, что острой болью прошивает все тело. Горечь потери вытянула из него душу, оставив только оболочку, что сейчас укачивала богиня любви, будто бы баюкала на коленях собственного сына. - Об оружье своем, о смелости в битвах беседуют боги; но никто из них другом тебя не зовет – ни асы, ни альвы… Пропела Фрейя, легонько поглаживая встрепанную голову Лофта. Пропускала меж пальцев смоляные пряди, касалась проглядывающей меж них изящной шеи, слишком изящной даже для бога. - Это я виноват…, - Локи охрип от слез, умер от своего безумия, вцепился руками в подол Фрейи, сминая легкую ткань. Выпрямился, заглядывая в совершенное красивое лицо валькирии, которая вместо утешений, только прикасалась к нему, отчего утихали немного его страдания. – С самого начала, как Один принес меня в Асгард из Йотунхейма… Моя вина… Скривившись, Локи поднес ладонь ко рту и сильно укусил ее, чтобы опять не зарыдать, не заорать в голос. Фрейя после короткой борьбы отняла руку, вытащив ее из крепко сжатых, белых зубов Лафейсона и стиснула в твердой девичьей ладошке. - Ты для меня остался таким же мальчишкой, Локи. Который прятался в отцовской библиотеке от здоровых забав воина и одним глазком бегал смотреть, как открывается Биврёст, рискуя быть отодранным за уши Хеймдаллем, я надеюсь, ты выговорился, потому, что я принесла тебе вести, что больше не принесет никто. Твоя мать жива. Прими это и запомни. Локи захлебнулся воздухом и несколько секунд просто открывал рот, как форель, выброшенная на берег. Неужели ему соврали тюремщики во главе с Тором, которых он прикажет бросить в волчью яму, как только выберется отсюда. Или сыновнее сердце начало давать сбои, когда почувствовало неладное, а потом зашлось в стуке, стараясь выпрыгнуть из груди через горло. - Но как… - Лофт умоляюще сложил на груди руки, - как такое могло быть, неужели мне принесли ложь? - Они тебе врали, Локи. Асгардцы всегда врут, поэтому мы, ваны, и развязали с ними войну. Даже тебе не сказали всей правды, хотя ты царственная особа. Локи пропустил мимо ушей ответную остроту Фрейи, что мстила ему за нелюбезный сначала прием. Теперь он готов был носить валькирию на руках по всему периметру тюрьмы, распевая ей норманнские застольные песни. Скачок от горя к радости был сродни прыжку в ледяную воду – сначала ожог, потом блаженство, доходящее до экстаза. - Как это случилось? – прошептал он, сдирая с руки подсохшую от крови ткань, за что Ванадис пришлось шлепнуть ему по длинным пальцам, пресекая все попытки выбраться из льняного наруча. - Твоя мать не только хранительница очага, она еще и хороший воин. Мы поделили с Одином погибших в тот день. Хлекк-Шум битвы сказала мне, что среди его воинов не было Фригг. Среди моих – ее тоже не оказалось. Я послала в Хельхейм одну из своих кошек, но с Гармом договориться сложно… Фригг там тоже не видели. Значит остается… - Мидгард, - Лофт соображал медленно, тяжко, но был на верном пути. – Ну конечно же. Фрейя потянулась, прибирая выбившиеся из косы светлые серебряные пряди. В глазах ее зажегся огонек интереса и уважения. - Мы Боги, Локи. Мы рождаемся, живем, но не умираем, как обычные люди. Мы можем выбрать себе новое воплощение в них, но никак не исчезнуть окончательно. - Неужели больше никто не догадался, - попытавшуюся пошевелиться Фрейю, Лафейсон схватил за плечи, усаживая обратно, - кроме тебя. Богиня пожала плечами, отчего тонкая полоска ткани, державшаяся на честном слове, упала вниз, открыв Локи вид на ключицы и ложбинку между высокими пышными грудями. - Они заняты этим темным эльфом, который всего лишь пешка в игре. Не он развяжет предначертанный Рагнарёк, не нам его бояться. - Подожди-подожди, - бог все еще держал Ванадис за обнаженные плечи, понимая, что теперь, когда груз его печали снят с его плеч, она обволакивает его своим теплом так плотно, что в душе поет радость, гимн жизни, любви, желания познавать и быть познанным. – То есть мы можем прийти в Мидгард и найти там маму? - Это возможно, - предводительница валькирий снисходительно усмехнулась. – Только не надо приплетать к этому делу Тора, хорошо? - Но почему? – запнулся бог обмана, который именно сейчас хотел приплести сюда старшего брата, который мог оказать неоценимую помощь. - Потому, что лично я не склонна доверять асу, что стоит одной ногой в Мидгарде. Так и межножные связки растянуть недолго, - Фрейя фыркает, поводя плечами, - тем более, большинство людских бед оттого, что боги не могут удержать в штанах свое достоинство, если ты понимаешь, о чем я. Лофт улыбнулся. В первый раз за тысячи тысяч лет, глядя в лицо наикрасивейшей богини, что отвечала ему лукавым и веселым взглядом. Отняла его руку от своего плеча, развернула ладонью к себе и прикоснулась поцелуем к тонкому запястью Локи, радуясь в этом очень личном, интимном прикосновении чему-то своему. - Я пойду в Мидгард с Сиф. Хеймдалль пропустит нас без нареканий, если сказать ему, что идем сеять среди людей смуту, - прошептала Фрейя, обдавая горячим дыханием белую кожу Лафейсона, где на запястье, под нежным шелком, отпечаталась сеть маленьких вен. Он понял, что медленно сходит с ума, но это не сумасшествие беды, катастрофы, личной войны, это Ванадис, что накачивает его под завязку своей жизненной силой. Впрыскивает в его кровь бурлящую радость, словно кубок игристого меда, лечит его душевные раны, зацеловывает его синяки, заглаживает его вину перед самим собой. Шаманский ритуал, который выглядит как юная девушка, что целует руку молодого бога в простой зеленой рубашке, у которой вырез обнажает гуляющую ходуном не такую уж и мощную грудь, а в ней огонь, ведущий его вперед, дающий ему свет в зеленых глазах. Он сам не понимает, что сейчас делает. Рывком поднимает Фрейю, которая таким же рывком двигается к нему навстречу. Они целуются резко, ненасытно, Локи неловок в своей жадности, беззащитен в своей любви, он готов напрочь встрепать платиновые пряди ее тщательно заплетенной косы, он запускает в густющие волосы целую пятерню, захватывая их столько, сколько уместилось в кулаке, прижимая к себе богиню, притискивая ее к своим покрасневшим губам, целуя ее светящийся, потрясающий его своей нежностью и красотой лик, опять возвращаясь на ее розовые губы. Локи готов рыдать с самого начала, когда валькирия берет его голову в свои ладони, нежно, в ответ, целует его яркие глаза, четко очерченный рот, щеки еще со следами слез, обнимает, чувствуя под рубашкой худое тело, зарывается лицом в его шею и черные волосы смешиваются с белыми, ложась причудливым узором, что краше росписи потолка и стен Валяскьяльва, чертога Одина Одноглазого. - Ты сумасшедшая валькирия… - шепчет Локи в ее затылок, - как я смогу отблагодарить тебя? Осторожно освободившись из объятий, Фрейя поднимается с пола, подает Лафейсону руку - чтобы помочь подняться тоже, он еще нетвердо стоит на ногах - и уходит из тюремной камеры, унося с собой сердце Лофта, обернутое в тонкий лен и перевязанное Брисингаменом, на память. У дверей оборачивается, смахивая с покрасневших щек тонкие прядки блестящих, даже под искусственными лампами его тюрьмы, волос. - В нашем мире много реальностей, Локи. Они открываются как двери, они закрываются, они могут появиться в самый неподходящий момент. Помни, что ты сам – это и есть эти реальности. Каждый ас, ван, альв, йотун или человек вольны выбирать себе судьбу. Не обязательно она должна быть правильной и хорошей с точки зрения других людей, асов, йотунов, альвов или ванов. Главное, чтобы она была правильной для тебя. Если хочешь грызть себя виной – грызи, только будет ли от этого толк, если все можно изменить в любой момент. Хоть сейчас. Дочь ванов улыбнулась, перешагивая порог, и дверь закрылась за ней, снова став стеной. Мелькнул в прозрачном окне, выходящим в пустынный коридор, светлый силуэт, и в тюремной камере снова воцарилась тишина. Осколки уже не кажутся Лафейсону такими привлекательными. «Мы Боги, Локи. Мы рождаемся, живем, но не умираем...»