Невыносимая легкость любви

Чувство вины становится постоянным спутником жизни Джунмёна с тех пор, как в ней появляется Джонин. И, кажется, ничего серьезного не происходит: ни предательств, ни лжи, ни даже минимального ограничения личной свободы. Но Джунмён все равно чувствует себя виноватым. Потому что утром его будильник звонит на двадцать минут раньше. И сонный Джонин оборачивается через плечо, смотрит растерянно и как будто обиженно, без слов обвиняя в том, что Джунмён украл у него двадцать минут сна. А Джунмён молчит, только гладит виновато смуглое горячее плечо, целует мягко, прежде чем выскользнуть из кровати. И даже не вспомнить, как в его собственные выходные – единственные легальные дни, отведенные для утреннего сна, - Джонин гремит дверцами шкафов, роняет вещи и непременно будит каждые десять минут, потому что только Джунмён знает, где его любимая чашка, что можно съесть на завтрак и куда подевалась зарядка от телефона. Потому что Джонин улыбается и смотрит своими темными глазами так влюбленно, что Джунмён совершенно теряет волю. Джунмён виноват, когда автобус, на который они бегут, уезжает из-под самого носа. И плевать, что следующий приедет уже через пару минут. Джунмён виноват, хотя это именно он десять минут стоит в маленькой прихожей, полностью одетый и собранный, наблюдает, как Джонин ищет сначала любимый свитер, потом второй носок, потом пакет взамен того, что порвался вечером, после телефон, ключи и весь тот набор мелочей, которые так часто забываются дома. Джунмён ждет, потеет в теплом пальто, а потом бежит, задыхаясь, следом за этим длинноногим растяпой, чтобы спустя пару минут врезаться тому в спину. И выслушать полную гнева тираду. Джунмён виноват, потому что Джонин будет курить на остановке, метаться нервно, то и дело поглядывая на часы, хотя, в общем, они не так уж и торопятся. И Джунмён даже не вспомнит, как половину утра Джонин провел, плескаясь в душе, а потом долго расхаживал по спальне в одном белье, словно демонстрировал себя и без того осведомленному и впечатленному Джунмёну. И заставлял ходить следом в надежде, что удастся еще раз поцеловать смуглое плечо или затылок, пока Джонин будет глубокомысленно заглядывать в компьютер. Не вспомнит Джунмён и то, как оставшееся время Джонин потратил на хирургически точное, буквально ювелирное намазывание масла на кусочек хлеба. Полчаса на один бутерброд – и никак иначе. Джунмён виноват, когда он сам подгоняет Джонина. Когда их поджидает поезд или, что хуже, самолет. Почему-то в эти моменты торопливость покидает Джонина, а сборы растягиваются на часы. И тогда Джунмён обещает себе, что уж это точно последний раз, когда они куда-то выбираются вместе. Ни один отдых не стоит нервов, сгорающих, как серные спички, если в поезд приходится заскакивать буквально на ходу, а по аэропорту передвигаться исключительно бегом. И все ради чего? Чтобы узнать, чтобы Джонину не нравится вагон, не нравится его место, не нравится стюардесса, не нравится еще целый миллион мелочей, на которые так просто не обращать внимания. Джунмёну, тому самому доверенному, единственному, кому Джонин так привычно жалуется, в эти моменты хочется выпрыгнуть в окно. Из самолета на высоте десять тысяч метров над землей особенно. Потому что он чувствует вину за то, что его Джонин не доволен. И кажется, что именно Джунмён должен был лично позаботиться обо всем на свете, но пренебрег своими святыми обязанностями. Допустил, чтобы темные глаза Джонин смотрели печально, а губы сжимались в тонкую линию. Невыносимо. Джунмён чувствует себя виноватым даже сейчас, когда его Джонин, шепча под нос проклятия, возвращается домой с полпути. Умудрился оставить на столике в прихожей папку с документами, о существовании которых Джунмён впервые услышал с полминуты назад. Джунмён смотрит Джонину вслед, привычно ругает себя, что не напомнил, просто не спросил: «Ты все взял? Ничего не забыл?» А еще вдруг с небывалой остротой, словно не было огромного количества проведенных вместе дней, недель, месяцев и даже лет, осознает, как сильно он любит. Любит так, что в груди начинает болеть. И глаза подозрительно щиплет. Джунмён трет переносицу, старательно делает глубокие вдохи и снова, снова и снова прокручивает в голове одну единственную мысль: он безумно любит Джонина. Безумно настолько, что не хочет расставаться даже с чувством вины, которое, кажется, уже проделало дыры в его голове. Но это его, частная собственность, потому что Джонин тоже его. Весь, от лохматой макушки до кончиков пальцев на ногах. Джонин его, и только ему, Джунмёну, позволено перебирать темные прядки на затылке и с болезненной нежностью шептать: - Мой пушистик. И знать, что Джонин непременно повернется, передразнит, смеясь, потому что это нравится им обоим. Это их маленький секретный позывной, который значит больше, чем тысяча самых страстных слов. У них есть еще миллион таких же. Доступных без перевода и объяснения только им двоим. У них есть свой маленький мирок на двоих, в который не сможет пробиться ни один посторонний. В их воспоминаниях нет никого, кроме них. Зато самих воспоминаний хватит на несколько толстых книг. Потому что: - А помнишь? – Джонин не утруждает себя уточнениями, а Джунмёну они и не нужны: - Конечно, - он улыбается, и не было еще ни разу, чтобы Джунмён ошибся. Ни единого случая, чтобы они не поняли друг друга. Джунмён сам не знает, как такое возможно. Наверное, дело в этой самой безумной любви. В желании просто смотреть на него, занятого, сердитого, сонного, улыбающегося самой шкодливой улыбкой на свете. В необходимости быть рядом не только тогда, когда ему хорошо, но и тогда, когда плохо. Особенно, когда плохо. Выслушивать, смиренно принимать и повышенный тон, и упреки, и бесконечные жалобы, чтобы потом, когда запал иссякнет, получить в благодарность улыбку и взгляд «ну ты же все понимаешь». Джунмён понимает. Понимает, что никому и никогда не отдаст этого маленького зануду, потому что его собственного терпения за глаза хватит им обоим. И он даже найдет скрытые резервы, посчитает до миллиона и покурит украдкой, стрельнув сигарету у Джонина из пачки, но не позволит себе поссориться. Не позволит ни единому обвинению сорваться с его губ. Джунмён всегда будет делать так, как привык. Обнимать со спины, прижиматься щекой между лопаток и улыбаться: - Я так люблю тебя. - Я знаю, - или «аналогично». Или еще что-нибудь столь же неромантичное, но уже такое родное, что невозможно отказаться. Конечно, Джонин знает. Джунмён бы себе не простил, если бы спустя столько лет его любимый человек сомневался в его чувствах. Впрочем, Джунмён тоже знает. Потому что Джонин никогда не упускает случая прикоснуться. К волосам, к спине или к бедру. Просто провести ладонью, словно напоминая: я здесь, я рядом с тобой, и так будет всегда. Потому что Джонин, как бы не уснул, ночью непременно повернется и по-хозяйски подомнет Джунмёна под себя, прижмет, как малыш прижимает плюшевого мишку, а еще вздохнет так счастливо и удовлетворенно, что у Джунмёна пропадет всякое желание устроиться удобнее. Потому что Джонин властно притянет более хрупкого Джунмёна к себе, а сам расправит плечи, намекая всем и каждому, что смотреть на Джунмёна, прикасаться к нему, обнимать его имеет право только он сам. А несогласные могут отправиться далеко и надолго. И нет, Джонин не постесняется сказать это вслух, если потребуется. Джонин вообще очень разговорчивый. Если они с Джунмёном наедине. Джунмён выслушивает все, что Джонин пожелает рассказать, не задумываясь при этом, что Джонин мог бы чуточку больше говорить о любви. Хотя бы пару слов в день. Или в неделю. Но о любви Джонин больше молчит. И только изредка, когда совсем уж никак не сдержаться, когда ночь потрясающе темна, а они дышат друг другу в такт, Джонин шепчет о том, что всегда хранится в самом потайном уголке его сердца. И тогда у Джунмёна снова щиплет глаза, перехватывает дыхание, и даже хочется прижать ладонь к этим губам – самым сладким на свете. Невыносимо хорошо. И ради этой невыносимости, ради сбивающегося с ритма сердца, ради горячих рук, обнимающих за плечи Джунмён готов ждать столько, сколько потребуется. Джунмён готов испытывать чувство вины двадцать четыре часа в сутки. Готов гладить Джонина, пока тот откровенно срывается, злится, расстраивается или демонстрирует характер. Джонин может упрямиться сколько ему заблагорассудится, может спорить, может сердиться, может ко всем чертям взорвать эту планету, но для Джунмёна он будет самым любимым человеком на свете. И самым любящим.