Синий - мой любимый цвет

Doctor Who has never pretended to be hard science fiction… At best Doctor Who is a fairytale, with fairytale logic about this wonderful man in this big blue box who at the beginning of every story lands somewhere where there is a problem.

© Neil Gaiman

***

– Чёрный! – Роза закусывает губу и, не поворачивая головы, протягивает пухлую ладошку седовласому мужчине с невыразимо умными и холодными глазами. Взор его тут же наполняется отеческой теплотой, и он, наскоро ухватившись за первый попавшийся фломастер, вручает его маленькой принцессе. – Джон, это синий! – возмущается малышка, но моментально исправляет свою резкость звонким смехом. – Такой большой и такой глупый! – Просто синий – мой любимый цвет! – спешит оправдаться мужчина и тут же, будто что-то вспомнив, менее радостно дополняет, – и розовый, и жёлтый… – Ну хорошо! – зажигая в глазах лампочки озорства, девочка подбирается ближе и бесцеремонно начинает закрашивать все до единой морщинки на его нахмуренном лбу. – Вот тебе синее небко и синие звёзды! – А это что? – Джон с любопытством следит за тем, как Роза, прикусив кончик языка, чертит кривой прямоугольник прямо посреди его ладони. – Домик, – она подрисовывает решётчатые контуры и громоздкий непропорциональный фонарь, – для смешного дяди. – Смешного?! – Да, он всё время меняет лицо и размахивает руками, и бегает. И не носит носков, – она переходит на шёпот, – а ещё он умеет летать. Только ты миссис Темпл не говори, а то она ни за что на свете не возьмёт меня к себе! Девочка всё лопочет, и Джон замечает, как счастье от простой беседы проникает под кожу спасительной инъекцией, наполняя кровь истинным эликсиром жизни и молодости. Болезненные воспоминания, не успев нахлынуть, уступают место удивительному осознанию того, что от несущихся сплошным потоком слов и фразочек, от взгляда глаз цвета античной керамики, от по-детски непринуждённых прикосновений ему одновременно хочется выть волком и скакать неразумным щеном. Как мечтает он преклонить чело к её крохотному лобику, бережно обнять, выдернуть из этого мира и унести далеко-далеко. Как… как это сделать, чтобы её не напугать? Чтобы не испугаться самому?.. – А она очень хорошая… – последнее предложение Розы застаёт его врасплох. Он не готов поддерживать ни предмет обсуждения, ни ритм её длительного монолога. Благо, его спасает застывшая у входа медсестра и знаком подзывает Джона к себе. Он с предательским облегчением повинуется безмолвному призыву и треплет белокурые девичьи вихры: «Я скоро вернусь, репка».

***

Доктор толкает дверь кабинета наспех вымытыми руками (рисунок, старательно выведенный пятилетней художницей, стереть до конца так и не удалось); петли скрипуче стонут, обиженно умоляя о смазке. Плотные шторы отдёрнуты, и солнце окрашивает в золотистый цвет массивный дубовый стол, разбросанные в беспорядке бумаги и яркие волосы сидящей спиной ко входу женщины. – А… миссис Темпл! Женщина вздрагивает, и на пол летит несколько листков с печатями клиники. Джон улыбается про себя её непомерному любопытству. – Ох, оставьте этот светский тон, доктор Смит! Донна, просто Донна! Никаких дополнительных сведений, я правильно понимаю? – она заправляет за ухо рыжую прядь, игнорируя разлетевшиеся документы. – Хм, – он присаживается напротив посетительницы, затем на мгновение зажмуривается и выдыхает, – родители погибли два года назад. Пара учёных. Мы… я был с ними знаком лишь поверхностно, поэтому большего поведать не могу. – Розмари Смит, – медленно проговаривает женщина: и только кажется, что рассеянно – на самом деле о чём-то вдумчиво размышляет. – Я следила за вами. Вы весьма любезно обращаетесь со своей однофамилицей. По правде сказать, слабо верится в вашу неосведомлённость. Доктор впивается пальцами в нижний борт стола. Достаточно незаметно, чтобы скрыть невольное движение от Донны; достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. – Уверяю вас, миссис… Донна, – цедит он сквозь зубы, – о ней мне известно ровно столько же, сколько и остальным нашим сотрудникам; не вижу смысла в ваших расспросах и запугивании персонала. Да, – прерывает он невырвавшиеся возражения гостьи, – заведующая, например, рассказала мне о недавнем случае применения не совсем корректных действий. Это я про ваше «докопаюсь до правды», если что… – Я ничего не сделала, – отмахивается она. – Только и всего – намекнула, что вы прекрасно смотритесь вдвоём. Доктор смеряет женщину подозрительным взглядом и несколько долгих секунд видит перед собой не эту ухоженную матрону в строгом костюме, а прошлую, улыбчивую Донну, со шляпными коробками; или ту Донну, спрашивающую его про Розу; или другую, плачущую Донну-Доктора, в консольной Тардис, молящую, чтобы он не отнимал у неё память, не бросал спутницу вот так, как всех их – прошлых и будущих. Он смотрит на неё и считает нестройные удары сердец. – Вы уверены, что готовы к удочерению? – О! На этот счёт можете даже не сомневаться! Шон и я… мы души не чаем в Розмари… – Розе, – обрывает Доктор. – Она любит, когда её называют Розой.

***

Медсестра заходит без стука. Глаза широко распахнуты. В руках – поднос с причудливым чайным сервизом. Из-под небрежно накинутого халата выглядывает измятая клетчатая юбчонка. Невозможная девушка. Следующая брошенная. Пока она об этом даже не догадывается – все её нынешние хлопоты направлены на обеспечение беззаботной жизни всеобщей юной любимицы. Она поддерживает его в любых начинаниях, в каждом безрассудном поступке. Преданная, верная, привязанная к нему настолько… аж тошнит. Не потому что она такая, а потому – что он не такой. Он не оправдает ожиданий; не отвезёт её во все те немыслимые закоулки, которые они собирались посетить; не станет вечным другом, всегда приходящим на выручку. Однажды он оступится и вновь потеряет. И этого не избежать, не миновать. Не скрыться от постоянных утрат. Только не ему. – Подписала? – она расставляет чашки: ровно, идеально – на радость перфекционисту. Садится и расправляет юбку. Вскакивает, выбегает и возвращается с сахарницей. Застаёт его спрятанное в ладонях лицо и подрагивающие плечи. – Доктор? Сахарница выскальзывает из её рук и мягко приземляется на ковёр, теряя щербатый купол крышки, рассыпая всё содержимое. Девушка подходит чуть ближе и обнимает его… осторожно или с неохотой? – Да, Клара, – он успокаивается и мягко сжимает её руку. Не стоит ей подстраиваться под его эмоции, ох не стоит… Доктор отстёгивает бейдж и ликующе зашвыривает его в дальний угол комнаты. – Обещаю, что теперь всё будет иначе. Она непонимающе смотрит на него и кривит бровь в попытке прояснить реплику. Но Доктор уже забыл её. Он несётся по коридору в сторону игровой с одной единственной мыслью, крутящейся юлой в его воспалённом мозгу: «Да, да, теперь всё будет иначе!» Клара натужно вздыхает, перешагивает белое зыбучее пятно сахара и приоткрывает окно. Веет гиацинтами и горечью предгрозового электричества. В саду мирно дремлет синяя полицейская будка в ожидании часа, когда её похититель громогласно возвестит: «Я – Доктор. Я прожил больше двух тысяч лет. Я совершил много ошибок. Пришла пора что-то с этим сделать!»