Misshapen Skin's Change

На дне стакана плавало мое отражение, миниатюрными волнами залезая на гладкие стеклянные стенки. Меж пальцев тлела сигарета, к которой я так и не притронулся; лишь дым забивался в легкие и дотягивался до уставших от ноющих ран в сухих трещинах губ, заражая привычкой пассивного курильщика. Запретный плод всегда сладок, а тающий на стенках смертоносный яд — намного приторнее: до першения в горле и появления на вкусовых рецепторах сахара. По волосам скользил ветер, а оголенная кожа рук, груди, спины и торса покрывалась мурашками. Я сидел на крыльце дома, свесив ноги со ступени на землю, пронзая безжизненным взглядом стакан и одергивая ткань штанов, сборившуюся на колене. Уголек сигареты уже обжигал фаланги пальцев, а ладони по-прежнему сочились ядреным цветом жженого мака, талой жижей заливающим линию вен. Ожидание томительно оседало в грудной клетке, и без того ноющей после весьма незаурядной позы во время сна. Босыми ступнями я ерзал по песку на островке мощеной дорожки, выстеленной перед домом. Трава подле низкой изгороди крохотного палисадника из завядшего декоративного кустарника, рассеченного ведущей к дому дорожкой, проглядывала из-под засыхающих на солнце капель воды, а небо отливало полупрозрачной синью. На другой стороне улицы, пролегающей параллельно узкой дороге, тротуар которой был окаймлен следами от шин припаркованных у своих мест автомобилей, со скакалками в руках бегали соседские дети. Их озаренные счастьем возгласы разносились по всему кварталу, а попадающие на окна выстроенных в ряд таунхаусов солнечно-радужные отпечатки бликов, отражаясь от стекла, казалось, играют с детскими улыбками. На моем лице даже при виде такой картины не возникало и подобия улыбки, словно в рот мне поместили раскаленные морозным дыханием куски льда, а в горло пропихнули ореховую скорлупу, чтобы при любой попытке вздохнуть желание улыбаться напрочь исчезало. Сам того не замечая я слегка притоптывал правой ногой, а от такого движения и пепел потухшей сигареты сыпался на мои колени. Взяв в руки стакан, я отхлебнул глоток пресной жидкости и прикрыл глаза, пытаясь расслабиться. Проходящие мимо соседи вежливо здоровались со мной, — кто иной раз рукой махнет, а кто просто радушно поприветствует и пожелает хорошего дня, — я же, еле размыкая губы, мычал некое подобие ответной любезности и заставлял себя хоть на долю секунды поработать уголками губ для изображения радости новому дню. Только вот после незадавшейся ночки я ни о чем не думал, кроме как о собственной неуравновешенности. Часы, иллюзорным эхом тикая в голове, по спирали возвращали меня назад. Глядя на однотипные дома, скрещенные общей стенкой, жителей, неспешно выгуливающих собак и листающих утренние таблоиды, я ловил себя на мысли о том, что отдалился от привычных обычаев жизни. Виной тому нелепая оплошность с моей стороны, когда вместо прописанных в рецепте доктора Кэшвила таблеток я наглотался другого дерьма, смешанного вдобавок ко всему с пивом. Если бы не эпизод в игре, повлекший за собой новый взрыв воспоминаний, я бы не торчал полуголый на крыльце в ожидании психотерапевта. Погрешность в механизме работы мозга привела к неосуществленному самоубийству. К счастью ли, к сожалению, — ответа не последовало; Всевышний, наверное, сжалился. Повисшая надо мной невидимая туча, извергаясь молниями, очерчивала мою ауру темно-синим цветом. Проезжающие мимо машины в медленном темпе, как караван верблюдов, разверзали выхлопными газами воздух. Одна из машин, окрашенная в знакомое серебро, остановилась недалеко от моего таунхауса. В то время как из-за приоткрывшейся дверцы высунулся начищенный дизайнерский ботинок и болтающаяся поверх брючина темно-терракотового оттенка, где-то справа прошмыгнул соседский пес Силк, как стрела меткого лучника; я вздрогнул. Рассасывающаяся боль в груди усиленно завибрировала — в ушах после свиста хозяина пса раздался довольный лай Силка. Вдогонку ему, высунув морду из окошка дома напротив, отчаянно заголосила другая собака. Звуки потеснили серое вещество, и что-то щелкнуло по нервным окончаниям; кровь забурлила. Стиснув зубы, ровным счетом ничего перед собой я не видел, когда из рук моих непроизвольно полетел стакан, врезавшись в один из кустов палисадника. Осколки зазвенели так сокрушительно, заглушив тем самым назойливый собачий лай, вызволивший слуховое дежавю. — …Джерард! Подняв глаза, я осознал, что осколки стакана отскочили прямо к ногам мистера Кэшвила, успевшего оказаться передо мной, отпрыгнув прежде в сторону от стеклянного снаряда. Голос его, хоть и звучал спокойно, но я ведь понимал, что вся эта медоточивость ради того, чтобы не связываться со мной в грубой манере разговора. Зачем тягаться с живым воплощением инфекции? Удрученный вздох зашелестел над ухом — и мистер Кэшвил, постучав ободряюще по спине, помог мне зайти обратно в дом. В глазах помутилось, как только я встал. Терпеть не мог, когда со мной обращались так, будто я ничтожен в исполнении роли нормально функционирующего человека. Именно поэтому и рассорился с родителями, накопив во время учебы в колледже деньги и съехав от них, забросив потом и учебники по истории архитектуры в мусорное ведро заодно. Утвердительные фразы о «посттравматической депрессии» и «частичной ретроградной амнезии» выводили меня из себя в два счета. По щелчку. «Со мной все в порядке!» — не унимался, уверяя окружающих, что справлюсь с накопившимся дерьмом в одиночку, и ни при каком раскладе не стану искать сиделку на роль спасательного жилета при кораблекрушении. Таблетки всех цветов радуги, кожаная обивка кресла с низкими подлокотниками и этнического окраса стены — вот отныне что являлось моей поддержкой. И звонки мамы раз в месяц — удостовериться, что я не повесился на бельевой веревке как культовый музыкант под крутящийся на проигрывателе альбом Игги[1]. Мне не требовалась помощь; намерения вспомнить (или… забыть?..) были куда реалистичнее. Желание выкроить из извилин под черепной коробкой те самые воспоминания, что спичками прожигали психику, исчерпывающе давало понять, что просто так от прошлого не избавиться. И имя мальчика из моих кошмарных галлюцинаций само себя из подсознания не вычеркнет. Как и гремучий звон цепей, расползающийся по комнатам дома с наступлением ночи. Доктор Кэшвил, заведя меня внутрь, захлопнул за собой дверь. Его легкое замшевое пальто отправилось на вешалку рядом с комодом; проведя пальцем по поверхности, где хранился склад фантиков, врач опечаленно покачал головой, поняв, что не убирался я довольно давно. Опустившись на диван, я подобрал под себя ноги и уставился на ладони; кровь засохла, превратив кожу в мелко нарубленный фарш. Присев рядом, мужчина, пригладив отливающие на солнце русые волосы, едва коснулся моего плеча, чтобы намекнуть на свое присутствие и переместить меня в режим реальности. Дрожь электрически пробила кожу. — Джерард, идем, тебе нужно промыть раны и… — украдкой он обвел сосредоточенным взглядом комнату, — …и навести здесь порядок. Действительно, доктор Кэшвил был по-особому добр ко мне, несмотря на то, что посещать его по совету моего предыдущего психиатра я начал совсем недавно. Я мог бы отказаться от всей это мишуры с кричащим смыслом «реабилитационная терапия», как уже делал и не раз, беснуясь на врачебные методы и швыряя в представителей «антидепрессивной медицины» их же таблетками. Только вот выхода другого не нашлось. Когда кошмары стали измываться надо мной не только ночью, я бегом мчался в захолустную аптеку для затравки самого себя дешевым прозаком; мне удавалось подсовывать молоденьким аптекаршам поддельные рецепты и получать свою дозу успокоения. Вечно так, безусловно, продолжаться не могло, и вскоре, когда я походил уже на вконец одичавшего «пациента под присмотром» от перманентных криков и вырывающегося из груди сердца во время очередного приступа панической атаки, я вернулся к помощи специалистов. Как бы ни резали слух адресованные мне толерантные выражения на непонятном языке из терминологии психоанализа, в любом случае я вынужден был буквально врастать в кожаное кресло и, крепко цепляясь ногтями за подлокотники, как если бы готовился совершить заезд на аттракционе с переворотами на сто восемьдесят градусов, внимал каждому слову Кэшвила. Не в его прерогативе было озадачивать меня вопросами, ответы на которые я мог подобрать лишь под действием лишней кислотной гранулы; он никогда не давил на меня, не принуждал к вывороту памяти наизнанку и не злоупотреблял полномочиями. Обыденные встречи наши, проходящие поначалу в типичном психиатрическом кабинете, а после перешедшие на уровень прогулок в городском парке в спокойной обстановке, всегда соответствовали атмосфере непринужденности. Стараясь расслабиться, точно загипнотизированный, я шел на голос Кэшвила и, глядя на маятник в его руках, погружался в состояние прострации и затуманенного сознания — чтобы вспомнить все, что посодействовало моему сдвигу в головном мозге и дальнейшему искажению реальности. Удрученно качая головой с приставленным к подбородку большим пальцем, Кэшвил считал до трех (или в обратном порядке) и выводил меня из псевдонаучного варианта астрала. Толком-то я не мог объясниться, не имея ни желания, ни фактов, говорящих о том, что происходило со мной до того момента, как в свои четырнадцать я вдруг проснулся под светом больничных ламп. «Ничего нового, — опечаливался доктор. — Ты твердишь только о темноте вокруг, и непрестанно зовешь, эм, некоего Фрэнки, напевая какую-то мелодию». Пожимая плечами, я бил себя ладонью по лбу, стирая и капли пота, и вставал с кресла, без конца зарываясь пальцами в волосы и расхаживая напротив панорамного окна в кабинете Кэшвила. Что-то могло привидеться мне посреди дня, но это испарялось со скоростью света; запоминал я лишь некие блики и подобие фосфенов, которые впечатываются в веки при надавливании на них пальцами. Как мое собственное солнечное затмение, раздваивающееся окольцованными ребристыми краями круговых линий. Различались иллюзорные яви, пересекаемые галлюцинациями, лишь некоторыми картинками, часто меняющимися. В одну мозаику все это сложить мне не удавалось — невыносимые боли, фантомные, прорезались из-под шрама на груди — той самой отметины, что являлась единственной связью, подобно временному порталу, способному возвратить меня в то место, в котором во сне я грезил отыскать мальчика по имени Фрэнки. Зажмурившись, я поспешно затряс головой и резко распахнул глаза. Не глядя на Кэшвила, который тут же одернул от меня руку, я поднялся с дивана и выпрямился. Громкий вздох Кэшвила растормошил меня, а сам он, не торопясь следовать за мной, казалось, проверяет степень моей адекватности. И все же, стоило мне сделать шаг, доктор подхватил меня и, на всякий случай находясь чуть поодаль, проводил до ванной, где помог обработать рану от ножевого пореза на ладони дезинфицирующим средством и убрать прилипшие к коже осколки, что оказалось довольно болезнетворной процедурой. Более того, Кэшвил заставил меня освежиться, пока сам обязался взяться за приведение комнаты в порядок. Пока доктор химичил с уборкой, возился с мусорными пакетами и в резиновых по локоть перчатках собирал осколки, я стоял под тугими струями воды, позволяя напористым зигзагам обдавать паром кожу плеч и спины. Подушечками пальцев я медленно водил по шраму, не дающему мне покоя, и закрывал глаза с такой силой, до вновь вызываемых «солнечных затмений», и единственной картиной, заполняющей пустоту за веками, расплывалась графически начерченная красным карандашом кровь. Пока эхо не зашевелилось ветровыми шорохами в голове… «Все будет хорошо, Фрэнки. Я вытащу тебя отсюда, обещаю, слышишь?..» Сердце защемило, а на месте, которого я касался пальцами, разгорелось пламя. Торопливо прокрутив кран влево для полного отключения воды, я потянулся к рифленой узорчатой шторке и, поскользнувшись, вывалился за бортик душа, на четвереньки приземлившись на кафель. При этом ладонями я проехался по скользящему покрытию, от чего на нем образовалась едва видимая линия крови, проступающая чрез марлевую повязку, закрепленную мистером Кэшвилом на моей руке, несмотря на водоустойчивый пластырь. И только потом я заслышал, как при увеличенной громкости, глухие стуки капель об пол — капель крови, струящихся из носа. Мир раскалывался на две половины. Трещащая по швам реальность представляла собой прямоугольные и треугольные блестящие фигурки, мраморные или выкромсанные из сепии кинопленки. За дверью послышались грузные шаги и взволнованное дыхание. Но я находился не там. Я на короткое мгновение переместился в тысяча девятьсот девяносто девятый. Вокруг меня была темнота, которая в один момент сменилась фосфоресцентной яркостью, выжигающей сетчатку глаз по контуру воспаленных покрасневших сосудов. Двое мужчин, чьи лица закрывались огнями ламп, нависали над мальчиком, которого я тоже не в силах был разглядеть из-за тяжести в голове, приникшей к сырому полу. Холод змеями расползался по волоскам, впрыскивая яд из раздвоенных языков под кожу. Крики мальчишеские раздробили помещение как звук перфоратора, таранящего отверстие в стене. Во рту у меня плавал прилипший к нёбу металлический привкус крови. В руках одной из темных фигур заблестело лезвие. Дотянувшись до мальчика, распластавшегося по земле, возле ржавой клетки, один из мужчин, в то время как другой с яростью держал хрупкое тельце за волосы, придавливая к полу, принялся одним махом руки беззаботно вычерчивать острием серебра на шее ребенка символ или простую каракулю, но я не разобрал, что именно… Дверь в ванную распахнулась с безжалостной силой и, подбежав ко мне, в одно мгновение оказавшись на коленях, не обращая внимания на пачкающие колени дорогих брюк пятна крови, доктор Кэшвил аккуратно приподнял рукой мое лицо за подбородок и вгляделся в глаза, принявшись щелкать пальцами перед зрачками для получения реакции на движение. И я среагировал. Качнул головой в сторону, указывая на раковину, в которой по-прежнему творилось таблеточное месиво. Но Кэшвил лишь набрал в легкие побольше воздуха, как-то при этом цокнув и просвистев кислородом чрез щель меж зубов; он провел рукой по едва отросшей щетине и осторожно помог мне подняться. Опершись на раковину, пока доктор тщательно собирал растаявшие таблетки, размазанные по керамике, и протирал заляпанный непонятно чем кран, я всматривался в отражение, по-прежнему раздвоенное и нечеткое. Из носа по дуге губы и до подбородка пролегала дорожка из крови, как вытекшая часть души, а на груди затухал след горевшей в течение нескольких всплывающих за зрачками образов уголек шрама. От удара о кафельный пол колени болели так, словно коленные чашечки выбило камнем, а забинтованный резаный шрам на ладони щипал воздух, каким-то образом пробравшийся в бордовые сгустки. Галлюцинациями на запотевшей части стекла проступили невидимые пальцевидные следы, — всего лишь воображение играло с моим разумом, рисуя плавные округлые буквы, преобразовывающиеся в одно слово: «Фрэнки». Пришлось вцепиться в керамическую поверхность раковины еще сильнее и сплюнуть кровяную слюну в слив. Тем временем Кэшвил обеспокоенно — и все же, надо отдать ему должное, держался он всегда стойко, как оловянный солдат — взглянул на меня, опустив глаза на шрам, давно превратившийся в белый выпирающий изгиб, будто я прибегнул к племенному шрамированию, (или же это напоминало рельефную линию). И только ближе к вечеру, под надзором Кэшвила приняв лекарства и полакомившись нормальной для жизнедеятельного процесса пищей, я обрел более или менее человеческий облик. Боль во всем теле после растекшейся по организму жидкости вперемешку с медикаментозным наполнением немного затихла, и поэтому я превратился в человека, у которого самая искренняя улыбка на губах, обволакиваемая скрытой горестью треснутой кожицы. Долгое время я приносил свои извинения мистеру Кэшвилу — за причинение ему стольких неудобств за целый день; за то, что разбросался дорогим препаратом в ванной; за то, что не позвонил ему сразу же, как только в голове замелькали вспышки угасшей памяти. Между нами существовала определенная договоренность: я пообещал сообщать ему обо всех изменениях, связанных с памятью, и звонить при первой же необходимости. Но, к несчастью, в этот раз я не выполнил ни первого пункта, ни второго. — Откуда у тебя шрам на груди, Джерард? — на пороге дома, как только с беседой на уровне «пациент – доктор» было покончено, поинтересовался Кэшвил. Закусив губу, я задумался; взгляд мой блуждал то по скрывающемуся за спиной мужчины палисаднику, то по расстегнутым пуговицам пальто, которые теребил психиатр. Моим ответом послужило лишь робкое мотание головой в отрицательном жесте, потому как я в самом деле не мог никак вспомнить, как на мне появился этот шрам. То есть, я знал, что меня так пометили те психопаты, и догадывался, каким холодным оружием они это совершили, — но в подсознании спустя столько лет ни разу не всплывала сцена того, как и для чего они это выдумали. Может, вспомни я именно ту секунду из девяносто девятого, лицо хотя бы одного из чужаков раскрылось бы передо мной как на гадании по картам?.. Попрощавшись с Кэшвилом, я еще достаточно продолжительное время как вкопанный стоял на нижней ступени, пронзая пустоту взором; изо рта при каждом захвате воздуха шел пар, едва окрашиваясь в белесый цвет. Сунув руки в карманы куртки, я нащупал новую баночку таблеток, данную мне доктором, — с видоизмененным стикером рецепта. И облизал потрескавшиеся губы. Действие вспомогательных средств хоть и длилось не чертову вечность, но это хотя бы давало мне гарантию того, что ночью я высплюсь, вместо того чтобы просыпаться от каждого шороха шелестящей на ветру газеты за окном или стука ветки дерева по крыше. Я хотел вспомнить, но одновременно и забыть. В одночасье. Вспомнить Фрэнки, которому пообещал спасение. Забыть мелькающие во тьме фигуры незнакомцев с цепями и ржавыми крюками.

***

Дни проходили один за другим, что лишь подтверждало все теории о скоротечности времени; но не для меня. В моем восприятии время протекало настолько медленно, что растяжимость понятия вечности приобретало для меня самый что ни на есть насыщенный смысл. Ведь отрезки времени, начинающиеся с утра, с первых же секунд пробуждения солнца, становились для меня некими пунктами из четко разработанного плана, включающего в себя прием определенных лекарств по расписанию и в требуемых дозировках, посещение до боли знакомого и приевшегося кабинета, а также, в перерывах между тестированием компьютерных игр, бессмысленные прогулки по улицам. Лишь бы смешаться с толпой, не чувствуя себя при этом как в пожизненной камере заключения собственной памяти. Вечным спутником моим являлся потрепанный ежедневник в черничной обложке; и все мои скудные деньки умещались на миниатюрном формате разлинованной бумаги. Так легко было поверить в собственное сумасшествие, когда перед глазами постоянно мелькали цифры и буквы, оповещающие о «новом свершении» дня в золотые годы жизни. 8:30 a.m. \\ пробуждение (жирным шрифтом перечеркнутая пометка: в сопровождении бесконечной тяжести в голове) \ две четвертинки серовато-белой. 10:00 a.m. \\ прием у психотерапевта (пометка: Эйвон-стрит) 12:00 p.m. \\ свободное время \ целая синяя (пометка: рассосать под языком) 4:00 p.m. \\ «тест-драйв» игр \ две белых (пометка: запить большим количеством воды) 6:00 p.m. \\ прогулка – (зачеркнуто) \ одна лиловая (пометка: проглотить, не запивая водой) 10:00 p.m. \\ отдых, сон; попытка не… (зачеркнуто) – релаксация мышц \ цельная белая (пометка: не забыть оставить бутылку воды у кровати) Мучающие меня мысли обращались в пепел с каждым разом, как по горлу в кишечник, растворяясь в пути, скатывались чудодейственные микрогранулы; и боль в покореженной душе не казалась такой уж нестерпимой. Я мог дышать и наслаждаться свежим воздухом, забивающимся в легкие. Или попросту гонять на своем неприметном коричневом мини-купере по Йорк-роуд под раздающиеся из магнитолы звуки успокаивающего и одновременно бодрящего джаз-фанка. Возможностей встретиться с кем-то из бывших сокурсников колледжа имелось уйма; одно лишь «но» вызывало затруднение — я не нуждался в общении из разряда сожаления или нелепых формальностей, закручивающих разговор в нечто короткое и обреченное на провал, вроде: «Как поживаешь? — Оу, эм, знаешь, я вот… — О, все ясно, ага. Да ладно? — Вот это да! А я устроился в офис на Аштон Драйв!». Со всеми мнимыми друзьями я покончил еще задолго до того как информация о моем прошлом каким-то образом через языки сплетников просочилась сквозь стены учебного заведения. Отныне все наше провальное общение ограничивалось парочкой фальшивых улыбок при случайных встречах и переходило на уровень дружбы под названием «Взаимный Обмен Дешевыми Открытками По Праздникам»; (и не забыть расхвалить новую прическу или покупку дорогого смокинга для похода в театр). Все повторилось и сегодня, в обычный — и как всегда тихий — субботний вечер. Поначалу, удостоверившись, что очередную игру для тестирования мне никто не прислал, я заправился седативными и направился в кафе, заняв как обычно укромное местечко в углу помещения, озаренного приятным приглушенным светом, на стенах которого наблюдались серии карандашных рисунков с кулинарной тематикой и один-единственный фотоснимок Клифтонского моста. Невзирая на запреты доктора Кэшвила о потреблении негласного количества наполненных кофеином чашек, я нарушал правила и буквально захлебывался горечью, которая смешивалась с покоящимися на стенках желудка лекарствами, лишь бы расслабиться и раствориться в отблесках света, отбивающихся от декорированных кирпичных обоев. Будучи заполненным в субботний вечер, помещение олицетворяло собой традиционное пристанище для уставших от прошедшей недели жизни, сократившей шаги до появления смерти с секундомером вместо косы, бристольских жителей. Каждый по-своему пытался отыскать утешение в сырости предстоящей ночи — будь то в заварке жасминового чая или же в напичканной философскими оборотами строке очередного детектива Дороти Сайерс, затесавшейся в рядах беллетристов. Неотъемлемой частью моих посиделок являлось пролистывание свежеиспеченных газет со сводкой новостей за прошедшую неделю, а также — созерцание густой коллекции мерцающих звезд, затмевающих собой звонкие стуки капель моросящего дождя по окну с ореховыми надписями имени кафе, как глицериновые слезы, бьющие по щекам театрального актера. Помимо этого, я любил наблюдать за снующими по освещенной стилизованными под старину фонарями улице тенями и силуэтами; они порхали над лужами и прятались за деревьями в парковых аллеях. Будто графический клипарт разносортных эмоций, придыханий и порывов ветра выстраивался по столбцам на бумаге, запечатлевая обыкновенный вечер непримечательной субботы. Разве что дождь порой сменялся сухими сгустками тумана или обменивал дыхание прохладца на лунную дорожку, тянущуюся прямиком из центра космоса. Жаль, что такие прекрасные картины природы и окружающего мира ненадолго задерживались в моем сознании. Дело в том, что, стоило мне засмотреться иной раз не в ту сторону и увидеть, как некий мужчина грубо тащит какого-то мальчишку за руку через пешеходный переход, во мне просыпалось чувство всепоглощающей тревоги. Непререкаемо кажущаяся сцена последующего насилия разворачивалась у меня в голове. Каждый раз, когда я видел хотя бы отдаленное подобие ярости, направленное по отношению к ребенку, у меня возникало прочное желание набрать «999» и переполошить все полицейские участки города, не говоря уже о лондонском Скотланд-Ярде, чтобы немедленно схватили преступника. Но, замечая сквозь темные перед глазами круги, что это отец всего лишь наскоро тащит за собой сына, чтобы не попасть под машину, я с досадой от собственной паранойи вздыхал и сокрушенно хлопал ладонями по поверхности застеленного прямоугольной салфеткой стола. Несколько раз мне уже перепадали отнюдь не радужные слова от служителей закона, которые, обнаружив ложный вызов, выписывали мне штраф, полагая, что я сумасшедший любитель сорить завалившимися в кармане лишними фунтами. Я же чуть ли не в каждом странном, на мой взгляд, мужчине подозревал скрывающегося под темным капюшоном психопата, норовящего похитить невинного ребенка и проделать с ним тот же смертельный номер, что и со мной, и… В такие моменты я старался одергивать себя, мотать головой, словно расплескивая ложные посылы памяти по углам, и наспех глотал успокоительное, чтобы угомонить просыпающееся покалеченное сознание, взывающее к голосам и картинам из девяносто девятого. На сей раз, отмахнувшись от неудачной шутки разума, я оставил официантке пару фунтов чаевых и, завязав потуже шарф, запрыгнул в свой припаркованный на стоянке возле кафе автомобиль, предварительно заскочив в неподалеку расположенный круглосуточный супермаркет, чтобы купить полуфабрикатов для снабжения опустевшего холодильника. Повернув ключ зажигания, я не удержался и достал припрятанную в бардачке пачку «Уинстона». С первой же затяжкой я нарушил все мыслимые силы гравитации в собственных легких, возобновляя процесс сокращения диафрагмы и свертывание крови, что категорически воспрещалось по наказам Кэшвила. По ветровому стеклу беспросветно барабанил различными дробями усиливающийся дождь, а дворники тщательно пытались согнать с прозрачного щитка мешающие, растекшиеся по стеклянной глади капли. Не докурив и до середины, я затушил сигарету по привычке об обивку руля и стал отъезжать от обросшего пузырчатыми лужами места. Как вдруг на капот моей машины влетел неизвестный парень, стукнувшийся носом и щекой прилипший прямо к лобовому стеклу, затормозив движение дворников. Ему крайне повезло, что я едва завел мотор, не успев разогнаться до предела, иначе пиши пропало. Толком я не понял, что произошло, но трезвый и вполне живой парень в мгновение ока оказался слева от меня, с лютой наглостью он залез на пассажирское сиденье. — Быстрее, поехали, чего ты стоишь? — как само собой разумеющееся вскрикнул парень. Я и глазом моргнуть не успел, руки будто сами закрутили руль, выведя автомобиль на дорогу. Увернувшись от гнавшего навстречу джипа, я выехал на Сейнт-Джон-лэйн и затормозил на обочине. Сглотнув, повернулся к парню, выплевывающему рваные выдохи наружу, и уставился на него в полнейшем удивлении, не понимая, что только что стряслось. — Эм, у тебя кровь, — заметив очевидное, я достал из кармана куртки свой платок и протянул его незнакомцу, пытаясь помочь стереть красную прослойку между носом и верхней губой. Парень тем временем отрицательно замотал головой, коротко пробормотав: «Ну и? Ерунда ведь, подумаешь, кровь», и принялся из-под толстовки высыпать себе на колени всяческие шоколадные батончики, фруктовые мюсли и пачки мятных жвачек, радостно присвистывая и усмехаясь. — Вот это улов, видал? Ты спас меня от назойливой охраны, спасибо, друг! — внезапно он засиял в счастливейшей улыбке, всплеснув руками и подмигнув мне. На вид ему было точно не больше восемнадцати, прыткому сорванцу. При этом один батончик сникерса он подкинул в воздух и осуществил пас мне, щедро одарив шоколадкой за оказанную услугу. Мне оставалось лишь пожать плечами и промолчать, за неимением подходящих для нелепости всей ситуации выражений. На лице моем наверняка читалось приправленное заинтересованностью недоумение. — Не подбросишь до сквота недалеко от Отлендс-авеню, а? — так же расточительно, небрежно затем развернув баунти и зачавкав кокосом, спросил парень. Именно в тот момент он стянул капюшон и растряс душный салонный воздух срывающимися с черных волос каплями дождя; пока он вертелся, я заприметил на его оголенной шее весьма оригинальную татуировку, где изображались бледно-голубые ножницы, разрезающие персиковую ленту. Напряженность сменилась расслабленностью, — и я, надавив на педаль газа, выпалил, украдкой косясь на поглощающего за обе щеки сладость парня: «Без проблем. Тебя как зовут-то, смельчак?». Черноволосый с набитым ртом, даже и не подумав избавиться от шоколадной помехи, хмыкнул и представился Флэшем. Я усмехнулся: впервые слышал такое чудное имя; мне оно будто что-то напоминало, только я не мог сообразить, что именно. И что-то меня смутило… Пока по салону раздавались звуки шуршащих фантиков и причмокивающих укусов, я ехал к назначенному месту, периодически присматривая за Флэшем. Почти что приближаясь к Отлендс-авеню, остановившись на светофоре, я вновь глянул на парня, прикорнувшего на сидении; его голова была откинута назад и повернута так, что мне удалось еще раз заметить торчащие уголки ножниц на коже. Перед глазами резко поплыло. — Джи, у меня б-болит шея, так щ-щипит, Джи… что-то ужасное там, ты видишь?.. Распахнув глаза, я очнулся от сигналящего сзади автомобиля и тут же рванул вперед. Ток прошелся по рукам, а в ушах все еще слышался хриплый детский шепот, как будто мое видение находилось на запредельно близком расстоянии. Флэш по-прежнему сидел рядом, только уже вовсю потягивался и зевал, после чего начал собирать с колен оставшиеся батончики и сгребать в одну кучу разодранные обертки. Подъехав к нужной авеню, я затормозил и провел рукой по взмокшему от волнения лбу. И еще раз покосился на взъерошенного парнишку. Он смерил меня насмешливым взглядом, совершенно не серьезным, и похлопал по плечу, повторно отблагодарив и бросив вслед: «Если что, я всегда здесь обитаю. Бывай», — и удалился прочь, оставив меня вжатым в сиденье и вцепившимся в руль так, что костяшки пальцев завибрировали от напора. Что-то, колыхаясь глубоко внутри, подсказывало мне, дескать, что-то не так с именем того странного воришки шоколадных батончиков. Что-то вообще не вяжущееся с реальностью. Я даже готов был сослаться на действие лекарств, вызвавших во мне самую обширную и реалистичную галлюцинацию в виде непонятного парня. Вернувшись домой, я уселся на спинку кресла и, занавесив окно на втором этаже в спальне, вооружившись приторным от сахара чаем, стал выглядывать на улицу, продолжая терроризировать восхищенными взглядами небо ночной улицы. Пытаясь выкинуть из головы происшествие с шоколадными батончиками, я задумался о Фрэнке из моих видений, которого обязался спасти, но так и не вспомнил, выполнил ли это. Или нет?.. Напротив моего дома, среди до кучи одинаковых таунхаусов, около фонарного столба я заметил небольшой фургон, который никогда раньше мне не приходилось видеть в квартале. Стоило мне зажмуриться и сосчитать до пяти, — на том самом месте никакого вовсе фургона не оказалось. Параноика легко убить внутривенно, подумал я, и поспешил на кухню для принятия еще одной таблетки, завершающей по расписанию план моего дня. Я дышал — но это не значило, что я жил. Я видел подсказки, подкидываемые мне галлюцинациями. Единственное, чего я хотел — узнать, кто такой Фрэнки, чьи голос и имя мучали меня по ночам столько гребаных лет подряд. — Д-Джи, мне страшно, я не х-хочу умирать… — Тшш, Фрэнки, засыпай, а я спою тебе песню и обмотаю шею футболкой, чтобы… — …не надо, Джи, я н-не боюсь крови. Я боюсь смерти.