За гранью.

Знаешь, каждый раз, когда я вижу тебя, мне кажется, мне действительно, блять, кажется, что в моем гребанном животе, рождаются эти самые бабочки, о которых пишут в дешевых бульварных романах для одиноких тетушек за сорок. Каждый раз, когда ты улыбаешься мне, эти бабочки, или что это за херня, я не знаю, но это не важно, потому что это что-то, там, в моем животе непроизвольно рвется наружу, причиняя мне странную тупую боль, граничащую с наслаждением. А когда ты с еле заметной усмешкой в голосе тянешь это почти сопливое «Томми», то клянусь Богом я готов отдать все что у меня есть за то, чтобы в чертовом Глейде не осталось никого кроме нас. И я бы и рад тебе все это объяснить, но кто же, блять, знал, что это будет так сложно? Ты насмешливо улыбаешься, глядя мне в глаза, когда я пытаюсь разузнать у тебя план наших дальнейших действий. Я не могу сосредоточиться и ловлю себя на мысли, что веду себя как тринадцатилетняя девица в компании старшеклассника. Ты все так же насмешливо смотришь на меня, и, протягивая это чертово «хочешь помочь, значит?», отчего-то хриплым голосом, просишь меня принести удобрения. Ты просто издеваешься, проклятый шенк. Это переходит все границы, и я просто не могу тебя видеть, потому что мне кажется, что мои легкие делают тройное, мать его, сальто и я начинаю задыхаться. Я не могу объяснить это, потому что это за гранью объяснимых фактов. Я сам, блять, за этой гранью. То, что происходит между нами нельзя назвать близостью в общем понимании этого слова. То, что происходит между нами – это что-то ментальное, эфемерное, невесомое и неимоверно, блять, хрупкое. Мы обмениваемся взглядами, касаемся рук друг друга чуть дольше, чем надо, и иногда гуляем по ночам. Одному Богу известно чего мне стоит сдерживать себя в такие моменты, когда ты, еще не растерявший остатки сна, улыбаешься мне и потягиваешься, обнажая худое тело и выпирающие косточки, и внутренний голос в моей голове повторяет заученную наизусть мантру про ментальную сакральность наших отношений. Порой, мне кажется, что и нет их, никаких отношений, а я просто тупоголовый шенк, который напридумывал себе всякого розового дерьма. А потом ты вновь смотришь на меня своими большими карими глазами, и я готов убить всех гриверов в этом чертовом Лабиринте, лишь бы ты смотрел так на меня всегда. И неожиданно в один миг все летит к чертям. Когда лифт привозит девчонку, которая откуда-то знает меня, парни начинают хлопать меня по плечам и присвистывать, но мне глубоко похуй, потому что я смотрю как ты медленно разворачиваешься и стремглав мчишься куда-то, куда только одному тебе известно. На меня накатывается огромная, блять, паника. Я расталкиваю всех, и ноги несут меня к чертовому пруду. Я просто знаю, что ты будешь там. Я гениален в своей безнадежности. Я был прав, и ты сидишь на берегу задумчиво кусая губу и хмуря лоб. Бабочки в моем животе уже нихера не бабочки, а гребанные стрекозы, готовые разорвать мои внутренности. Я делаю неуверенный шаг в твою сторону, и ты, наконец, замечаешь меня. Ты смеряешь меня холодным как чертов айсберг взглядом, и произносишь то, отчего все мои стрекозы или бабочки или хер пойми что в моем животе болезненно ухает вниз, и словно придавленные огромным камнем не могут подняться. - Ты что-то хотел, Томас? Я не выдерживаю. Я буквально подлетаю к тебе, и начинаю рассыпаться в объяснениях, пытаясь одновременно объяснить, что я не знаю странную девчонку в лифте и описать то, что я чувствую по отношению к тебе. Получается, откровенно говоря хреново. Ты пытаешься сказать что-то, но я настолько отдался панике, что не даю тебе вставить и слова, потому что не хочу слышать насмешки или обидные подколки. Мое сердце просто сломает ребра, если я не остановлюсь, но я не могу. И вдруг, на свое удивление я затыкаюсь. Точнее, это ты затыкаешь меня, быстро прижимаясь своими губами к моим. Ты, блять, целуешь меня так яростно и отчаянно, что у меня подкашиваются колени и сводит пальцы, а эти странные существа в животе снова взлетают вверх. И именно в этот момент, я осознаю, что ты находишься за той же чертовой гранью, что и я.