Rumour/Слухи

Я всего лишь пытаюсь найти себя Я всего лишь пытаюсь понять как решить свои проблемы (с).

Ханбин говорил, что это случится. Бобби не верил. Из упрямства и уебанского нежелания признавать истину. Их лицемерная звездная реальность; тебя будут стараться окунуть в дерьмецо чаще, чем ты будешь успевать отмываться. Ханбин их не читал. Едва появились первые, не подтвержденные еще слухи, бойко прилепившие к имени его отца хлесткое - "вор", едва отзвонили первые тревожные сигналы, прежде чем в статейках замелькало упоминание о нем, Биай отдал телефон Джинхвану. Просто лениво выпустил его из пальцев на подушку, а сверху аккуратно положил зарядник от ноута. Тогда Бобби впервые мысленно взвыл. Для их лидера это не вопрос вины, унижения или несправедливости. Для него это очередной повод чувствовать, что он подвел группу. Ханбин - словно переменчивое межсезонье: жесткий, холодный, пронизывающий. Резкие линии в движениях, чертах лица и в рифмах на бумаге. Пугающая Мино безэмоциональность и затягивающие, матовые без блеска, черные лужицы глаз. И, одновременно с тем, самая беззащитная в мире улыбка - робкая, детская и наивная. Слепая, щенячья, откровенная потребность в ласке, почти просящая, подспудно боящаяся, что оттолкнут, потому что самому показывать чувства - почти всегда усилие. Он выражает привязанность неосознанно, словно несмышленый ребенок. Схватить, уцепиться, уткнуться носом в изгиб шеи, забраться ночью под бок, держаться и держать крепко - за тех, кто дорог, кто нужен и важен, за кого взвалил на себя огромную ответственность и частенько только от этого, от их безграничного доверия, благодарен, счастлив и горд. Биай не выходит из спальни день и кусочек ночи. Бобби вырисовывает своими маршрутами по общаге восьмерки; хочет и не хочет идти к нему. Он прочел все комменты, бессильно смотрел, как растут плюсики напротив злой хэйтерской тягучей желчи. Бобби бесился и задыхался от несвойственной и непривычной для себя ярости. Он любил весь мир, он прощал весь мир. Но Ханбина простить он им не мог. Его неуступчивого, упрямого и колкого, давным-давно уже ставшего в сто раз больше, чем лучший друг, лидера. Чживон верил ему беспрекословно, верил в него - бесконечно. Подчинялся, правда, редко - не в его натуре, шутил, подначивал и улюлюкал, спасаясь от возмездия, прячась за Джинни. Но сам знал, что готов и на пузе за ним ползти, лишь бы рядом быть. Биай и не думал о таком, конечно. Тащил его наверх, заставлял идти впереди, да еще в спину подталкивал. Бобби мается перед дверью. Бобби злится. Внутри него - обжигающая ледяная стужа. Он не может заставить себя перестать бродить, нервное напряжение перекатывается в нем скребущим неровным колесиком. Остальные в гостиной. Своеобразные ночные бдения. В Бобби заряды раздражения непрекращающиеся, и хорошо, что Джинхван с ними, иначе Дживон все скопившееся мог бы вылить на них. А кому это надо? Он сталкивается со старшим взглядом, под ребрами все сдавливает. У Джинхвана глаза блестящие, словно мокрый чернослив, больные и на безмолвном уровне просто кричаще красноречивые. Боль, даже поделенная на троих, слабее не становится. Остальные чутко отзываются на настроение; если уж Дживон не может заставить себя идти к Ханбину, никто не пойдет. У Донхека нервная чесотка, Чжунэ раздраженно пинает ножку дивана. Не привыкшего еще к подобному способу переживать неприятности Чану, Юнхен успокаивающе легонько гладит по острой коленке. Джинхван с ними, защищая. От злого мира, от самих себя и от Дживона, который шизофренически чувствует себя частью Ханбина, теми его клеточками мозга, что отвечают за раздражение. Оно никуда не уходит и царапает изнутри. Дживон очень надеется, что забирает себе все это мерзотное чувство и на лидера его не хватает совсем. Он делает очередной крюк и оказывается в столовой, где на обеденном столе целая гора мелкой съестной белиберды. Дживон смотрит на цветные яркие этикетки, что неожиданно начинают мелькать у него перед глазами и сливаться в сплошное разноцветное месиво, слышит как шебуршат упаковки и еще какой-то странный неопределенный звук. И только потом соображает, когда чувствует в руках пульсирующую боль, что он хряснул кулаками по столу и смахнул с его стеклянной поверхности все на пол, а странным звуком был его собственный, бессильный вой. Юнхен и Донхек срываются к нему одновременно. Просто оттаскивают и волокут словно трудолюбивые муравьи к дивану, но Джинхван его перехватывает, тянет за руку, а затем проталкивает в спальню. Закрывает дверь и подпирает ее плечом. Не подслушивая - сберегая. Дживон обессиленный, уставший от переживаний перестает сопротивляться. Осторожно осматривается. Слегка удивляется. Ханбин спит в собственной постели, крепко, со спокойным хорошим лицом. Бобби подходит, садится на корточки у изголовья и прикусывает себе кулак, потому что сердце сжимает бесконтрольной сумасшедшей нежностью. Ханбин стащил его подушку и теперь сопит в нее носом, а где-то с краю торчат ноги позеленевшей от времени старой игрушки. Он справляется со спазмами, искрами в глазах и любовью, а затем осторожно достанет наушник из лидерского уха. Ханбин открывает глаза почти мгновенно. Смотрит на него какое-то время. - Ты не слышал как я буянил, да? - У Дживона получается только шептать и глупо улыбаться. Биай немного удивляется. - А ты сильно буянил? Бобби не сознается. Ханбин поднимается с постели плавным слитным движением, смотрит время на будильнике, тихонько охает. - Прости, что снова взял твои вещи, - просит он Дживона. - Но я ничего не могу поделать, мне так спокойнее. Бобби молча поднимается. Не говорит Ханбину, что готов делить с ним все: вещи, славу, постель, боль и жизнь.