Сердцам, которые забыты

«Вы должны бежать, сейчас же! Я не могу их сдерживать!» «Дин, они такие сильные…» Это последние слова Кастиэля. Он выдыхает их, кричит их сквозь гул и грохот в своей голове. Выдавливает их из себя, прежде чем издать дикий крик, потому что его царапают, вонзая когти во все части тела, до которых они могут дотянуться, и рвут изнутри голодные твари. И, Господи, это больно. Больно, больно, больно. Не потому, что левиафаны разрывают его на кусочки, уничтожают его, а потому, что эти слова — последние. Кастиэль столько всего хотел бы сказать, если бы знал, что второго шанса у него не будет. Столько всего. Но вместо этого на последнем дыхании он умоляет дорогих ему людей — единственных, кого он когда-либо любил, — бежать и спасать свои жизни. Последний выдох Кастиэля — имя Дина и сожаление. Он так много мог бы ему сказать. «Прости меня». «Я никогда не хотел причинить тебе боль». «Прощай». «Я люблю тебя». Но Кастиэль ничего не говорит и отталкивает Дина в сторону, молясь Богу, в которого давно перестал верить: «Спаси его, спаси его, спаси его». Он никогда не молился за себя. И Кастиэль умирает. Он умирает, и в этот раз смерть не похожа на предыдущие два раза, когда все произошло быстро и без мучений. Сейчас это агония. Его вспарывают и рвут, отбрасывая прочь оторванные куски, а останки рассыпаются в прах и развеиваются по ветру, пока от Кастиэля внутри тела Джимми Новака не остается ничего. Он мертв. Тем не менее все, что существует на свете, попадает куда-то. Ничто не исчезает бесследно. Оно просто теряется, тускнеет, забывается. Когда боль отступает, Кастиэль вздыхает. Даже если прошло всего несколько секунд, ему они казались часами, пока когти левиафанов медленно убивали его, отправляя в небытие. Кастиэль открывает глаза. Он не знает, что ожидал обнаружить, разве что надеялся, что он по-прежнему в ангаре и что каким-то образом ему удалось одолеть левиафанов и вернуть себе контроль. Но эти надежды — не больше, чем круги на воде. Их невозможно поймать и нельзя остановить, и они исчезают, стоит лишь отвернуться. Мир, в котором просыпается Кастиэль, — не склад, не Рай, не Ад и не Земля. На секунду он замирает от ужаса, думая, что попал в Чистилище, но потом вспоминает, что видел и его тоже, и выглядит оно совсем по-другому. Мир, в котором просыпается Кастиэль, белого цвета. Земля, небо, горизонт и все остальное напоминают бесконечную белую комнату без углов, стен или потолка. Однако она не пуста, и когда Кастиэль заставляет себя сесть, он замечает, что пространство заполнено вещами. Их иначе и не назовешь: вещи, и все. Ближе всего лежит старый потрепанный плюшевый мишка. Он провел много лет в детских любящих руках, отчего его мех спутался и закурчавился. Чуть подальше стоит разбитая машина. На капоте царапина — след от удара, а на ветровом стекле зловещее кровавое пятно. Но внутри и поблизости никого нет. Слева валяется книга с потертой обложкой. Ее явно читали множество раз: корешок оторван, а края страниц истончились в местах, где их мусолили большим пальцем при перелистывании. Кастиэль подбирает эту книгу, просматривает ее, и только потом обращает внимание на свои руки. Человеческие руки. Он прижимает их к лицу, пробегает пальцами по чертам, которые успел хорошо изучить за годы пребывания в этом теле. Плащ все еще на нем, галстук, как и прежде, съехал набок, но это не его сосуд. Кастиэль не нуждается в доказательствах, чтобы осознать, что это его форма, его проявление в том мире, где он оказался. Он хмурится и вновь смотрит на книгу. Если бы Кастиэль не держал ее на коленях, а в меньше чем в футе от него не лежал старый плюшевый мишка, и хоть кто-нибудь находился в машине, он был бы уверен в своей смерти. Кастиэль осторожно обводит пальцем название, следуя за контурами букв, что складываются в слова, почти уничтоженные временем. «Потерянный рай».

***

В белом мире нет погоды. Пейзаж меняется исключительно за счет оккупирующих пространство предметов; белый горизонт продолжает тянуться вдаль. Кастиэль отмечает пройденные места, процарапывая линию найденным ножом на всем, что можно назвать ориентиром: разбитой машине, сухом поваленном дереве, старом кресле-качалке. В куче вещей камуфляжной расцветки он обнаруживает рюкзак, изношенный и залатанный, но все еще пригодный для использования. Кастиэль убирает в него книгу и нож и забирает с собой. Он не нуждается ни в еде, ни в питье. Когда он был ангелом, они тоже не были ему нужны, но Кастиэль почему-то считал, что в этом белом мире они ему понадобятся, и теперь то, что он не чувствует голода, кажется странным. В любом случае, есть здесь нечего. В сотый раз Кастиэль задается вопросом, умер ли он на самом деле. В этом мире не ощущается течение времени. Кастиэль долго считает секунды, минуты, часы, дни, а потом сдается, потому что это не имеет никакого смысла. Тут нет ни заходящего солнца, ни восходящей луны, ни звезд, что осветили бы путь. Он пробует взлететь. Всего лишь раз. И эта попытка напоминает то время, когда он понял, что лишился своих сил и застрял в закусочной, а Дин дразнил его и называл «младенцем в плаще». Кастиэль встает рядом с фигурным деревянным столом, пытается расправить крылья и выясняет, что они пропали: между его лопатками и за его плечами нет ничего, кроме гладкой кожи и воздуха. Тогда он убеждается в том, что точно умер. Кастиэль впадает в отчаяние. Он кладет рюкзак рядом со столом и заползает в крошечное пространство под ним. Прислоняется к дереву спиной и чувствует его прочность и твердость вместо своих крыльев. Подтягивает колени к груди, упирается в них лбом и просто дышит. Он еще никогда не был настолько одинок. Кастиэль не знает, как долго он остается там, под сенью стола, свернувшись калачиком в своем убежище. Здесь нет такого понятия, как время. В итоге он выбирается оттуда. Может быть, Кастиэль и мертв, но ничто на свете не способно положить конец собственному существованию. Он существует. Этого достаточно. И эта жизнь однообразна и скучна. Время будто застыло, дни (или ночи) не заканчиваются. Кастиэлю не нужно спать, хотя если он того захочет, это не проблема. Его лишает сна мысль, что потом он может не проснуться.

***

Кастиэль натыкается на дом. В отличие от многих вещей в этом мире, он не обветшал и не покосился от старости. Кастиэль с опаской подходит к нему, трогает белую краску. В некоторых местах, вокруг окна на втором этаже, куда он не может дотянуться, на ней виднеются подпалины. Перед домом стоит сухое, но крепкое дерево, и оно почему-то знакомо Кастиэлю, но он не помнит, чем именно. Он кружит и кружит вокруг дома, а затем расправляет плечи и уверенным шагом направляется к крыльцу. Кастиэль не ожидает застать кого-нибудь внутри, но все равно напрягается, открывая дверь. В доме царит тишина. От нее звенит в ушах сильнее, чем от безмолвия, окутывающего мир снаружи, потому что в глубине души Кастиэль понимает — здесь должно быть что-то, должна кипеть жизнь и звучать смех. Он бродит по комнатам, наугад распахивая двери. В шкафу под лестницей он находит электронную игрушку — гоночный трек, и некоторое время проводит там, пуская машинки по бесконечной петле. Кухней часто пользовались, в этом нет никаких сомнений, и когда Кастиэль касается стойки, то ощущает под рукой влагу, словно несколько минут назад здесь лежали свежевымытые чашки и тарелки. Высокий детский стул стоит около стола, накрытого на троих, и, проходя мимо, он проводит по нему кончиками пальцев, воображая, как за ним сидит семья из четырех человек. Ступеньки скрипят, когда Кастиэль поднимается по лестнице, на верней площадке он останавливается, разглядывая пустой коридор внизу и его многочисленные разветвления. Тишину нарушает какой-то звук. Он негромкий, едва различимый, но это определенно они — чьи-то легкие шаги по ковру. Когда дело касается потенциально опасных ситуаций, обычно Кастиэль рассуждает рационально и логично. Шаги могут принадлежать кому угодно — демону, вурдалаку, духу, желающему причинить ему вред. Но он и не вспоминает об этом, и, спотыкаясь, торопится вниз к источнику звука с единственной мыслью: «Наконец-то». Он открывает дверь с такой силой, что она стучит о стену. Перед ним — детская с колыбелью в дальнем углу; стены и потолок потемнели от копоти. Тем не менее колыбель уцелела. Рядом с ней стоит незнакомец, гладит прутья и смотрит в окно. Когда Кастиэль входит в комнату, он вздрагивает от неожиданности, а его глаза расширяются от шока при виде другого ангела. — Габриэль, — неверяще выдыхает он. Тот смотрит на него, как на привидение, замирая, как сказал бы Дин, «словно олень в свете фар», и Кастиэль смеется. По-настоящему смеется. — Кастиэль, — шепчет Габриэль, недоверчиво и изумленно, будто не может заставить себя поверить, что перед ним не галлюцинация. Проходит одна секунда, две, три… и Габриэль практически прыгает через всю комнату и набрасывается на Кастиэля, заключая его в такие крепкие объятия, что у него трещат ребра, а воздух выходит из легких со свистом (необходимый ему воздух, спасибо большое). Кастиэль обхватывает архангела руками и так же крепко обнимает в ответ. — Я скучал по тебе, — вырывается у него, когда к нему возвращается способность дышать. Между ними всего несколько сантиметров, потому что Габриэль держит его за плечи и отказывается опускать. — Я тоже, братишка, — смеется он. Габриэль пробыл в этом мире некоторое время; и если бы его ход можно было как-то записать, то оказалось бы, что он здесь уже давно. Так он говорит Кастиэлю, пока они сидят плечом к плечу у стены детской. Габриэль рассказывает ему, как он был одинок, как тоже шатался по окрестностям целую вечность, прежде чем дошел до этого дома и остался в нем, потому что желание двигаться дальше его покинуло. — Кроме того, это место особенное, — добавляет он, обводя рукой комнату. Кастиэль смотрит на него вопросительно, и Габриэль фыркает: — О, не говори мне, что не узнаешь его. Это их дом. И Кастиэль внезапно видит это так ясно, словно сам был свидетелем произошедшего. Он видит, как четырехлетний Дин Винчестер бежит по ковру и, склонившись над колыбелью, целует щеку полугодовалого Сэма, желая ему спокойной ночи. Видит улыбку Джона Винчестера, когда тот берет сына на руки, видит, как мягко улыбается Мэри, стоя в дверях. Видит воспоминания дома, медленно угасающие, исчезающие. — Это место, куда отправляются забытые вещи, — говорит Габриэль так тихо, что Кастиэль с трудом разбирает слова. Голос архангела дрожит, и эта дрожь прекращается лишь тогда, когда Кастиэль тянется к нему и берет за руку. — Мы забыты, — добавляет Габриэль громче, наблюдая за тем, как Кастиэль переплетает их пальцы. И откуда-то Кастиэль знает, что это в тысячу раз хуже, чем просто быть мертвым.

***

Они остаются в доме. Надолго или на несколько минут, Кастиэль не имеет ни малейшего понятия. Впервые за это время он засыпает, вытянувшись на одной из кроватей, а Габриэль ложится рядом с ним, опираясь на локоть, и сна у него ни в одном глазу. — Я прослежу за тем, чтобы ты никуда не делся, — обещает он, потому что ему знаком страх, мучающий Кастиэля, и нет нужды озвучивать свои опасения вслух. Периодически Кастиэль просыпается, и Габриэль неизменно рядом с ним. Иногда он сидит, подтянув колени к груди, читая книгу, иногда лежит на животе, развалившись, как кот, и рисует на страницах наполовину исписанного блокнота. Но при этом он всегда кладет ладонь Кастиэлю на грудь, либо держит его за плечо или запястье, или перебирает его волосы, потому что, так же, как и Кастиэль, Габриэль боится, что стоит ему убрать руку, как он исчезнет. Если он перестанет прикасаться к Кастиэлю, то снова останется в одиночестве. Когда Кастиэль просыпается, а Габриэля нет поблизости, он начинает паниковать. Впрочем, скоро он находит его на том же месте, что и в первый раз, — в детской. Кастиэль обнимает Габриэля одной рукой и прислушивается к его дыханию. Глаза трикстера закрыты, а в прутья колыбели он вцепился настолько сильно, что побелели костяшки. — Это моя вина, — говорит он после непродолжительного молчания, и Кастиэлю нечего сказать в ответ. — Я знал, это была моя работа — знать, и все-таки я допустил, чтобы это случилось. Кастиэль бросает взгляд на почерневшие стены и потолок и сжимает плечо Габриэля. — Так и было задумано, — мягко напоминает он. — А ты должен был следовать приказам, — сдавленно хихикает Габриэль. — Если бы в ту ночь я вмешался, ничего этого не произошло бы. Они бы выросли счастливыми, а нас с тобой не занесло бы сюда. Кастиэль негромко хмыкает и лениво проводит пальцами по позвоночнику Габриэля. — Нет. Если бы этого не случилось, ты бы остался самонадеянным беглецом, а я — солдатом без эмоций и собственного мнения. Слова песни могут измениться, Габриэль, но мелодия будет все той же. Даже если бы ты вмешался, оно бы все равно произошло, так или иначе. Габриэль кивает: — Да, — ослабляя мертвую хватку, и вздыхает, прислоняясь к Кастиэлю. — Это глупо, но мне их не хватает, знаешь ли. И Кастиэль знает. Знает умом, сердцем и Благодатью, всем своим существом, потому что испытывает то же самое. Это единственное чувство, что никогда не ослабевает, боль, что наполняет его до краев. — Мне тоже, — тихо произносит он, больше не в состоянии находиться в этой комнате, в этом доме, потому что здесь слишком много забытых воспоминаний и эха когда-то звучавшего смеха, который он никогда не услышит снова. Они уходят.

***

Вдвоем идти легче. Габриэль шагает задом наперед, чтобы смотреть на Кастиэля, рассказывает истории о своих старых фокусах и вынесенных приговорах. Иногда они идут бок о бок, и, похоже, задача Габриэля заключается в попытках заставить Кастиэля споткнуться, в самые неожиданные моменты подставляя ногу. В большинстве случае Кастиэль не ожидает подобного коварства, и Габриэль смеется, когда он падает лицом в землю белого-белого цвета. После того, как Габриэлю наскучивает эта проделка, они молча продолжают свое путешествие, касаясь друг друга через каждые несколько шагов, и в конце концов берутся за руки, чтобы убедиться, что оба они реальны в этом пустом и забытом мире. У домов они не задерживаются, хотя те время от времени возникают на горизонте. По сравнению с домом Винчестеров они мрачные, темные, полные воспоминаний, незнакомых Кастиэлю и не вызывающих желания ознакомиться с ними поближе, так что они с Габриэлем обходят эти дома стороной. По крайней мере, до тех пор, пока не доходят до края заброшенной свалки проржавевших автомобилей. Кастиэль мгновенно узнает ее; в отличие от дома Винчестеров, он бывал здесь раньше, стоял среди машин, сидел ночью на капоте с Дином и одной бутылкой виски на двоих. Теперь он бродит среди этих автомобилей, и его сердце разрывается. Габриэль гладит Кастиэля по спине, когда он кричит вновь и вновь: «Нет, нет, нет», потому что как могло это место, это дом, это убежище быть забыто? Под определенным углом дом Бобби выглядит разрушающимся на глазах: по стенам и окнам змеятся глубокие трещины. От него пахнет порохом и дымом, но, тем не менее, он не рухнул. Кастиэль не хочет знать, что произошло, и ему некого спросить. Он застывает на крыльце и долго не решается зайти. Внутри почти ничего не изменилось, лишь несколько книг попадало с полок и выпало из неровных стопок. Кастиэль подбирает их и кладет обратно. Габриэль не задает вопросов. Кастиэль бродит из комнаты в комнату, трогает что-нибудь из вещей в каждой из них: до сих пор открытые книги с заклинаниями, посуду в мойке, простыни на кроватях для гостей, смятые, будто кто-то недавно лежал на них. У последней кровати он задерживается, обводит пальцем складки, зажмуривается и вдыхает запах, что еще витает в комнате. Запах Дина. Кастиэль сам спал на этой кровати, когда недолго был человеком, но и тогда она оставалась кроватью Дина. И в эту секунду боль от одиночества и потерь становится невыносимой. Кастиэля трясет и колотит, и под тяжестью этого чувства он не может дышать. Габриэль тут же оказывается рядом, прижимает его к себе, и Кастиэль вцепляется в него, чтобы обрести опору. — Я понимаю, — шепчет Габриэль, и Кастиэль видит в его взгляде отражение собственного горя и невосполнимой потери, и он вспоминает, что Габриэль пробыл тут намного дольше. От этой мысли боль только усиливается. Когда Габриэль целует его в уголок рта, Кастиэль его не отталкивает. Он хватается за рукава его рубашки и наклоняет голову, чтобы их губы соприкоснулись, встречаясь в настоящем поцелуе. Это то, что ему знакомо и легко, как дыхание. Разум Кастиэля подкидывает ему воспоминания о кожаных задних сиденьях и матрасах в мотелях, пока Габриэль трется об него, углубляя поцелуй и запуская пальцы ему в волосы. Его тело говорит о том, что происходит здесь и сейчас, напоминает Кастиэлю, что он забыт, мертв, потерян, и что Дин за пределами досягаемости, а Габриэль совсем рядом. — Я буду его заменой для тебя, — бормочет тот ему в рот, — если ты сделаешь для меня то же самое. Кастиэль сказал бы, что не желает этого, что любит Габриэля, даже если эта любовь другая, не такая, какую он чувствовал и до сих пор чувствует к Дину, но он молчит. Молчит, потому что в глазах Габриэля отзвук того же горя, что испытывает он сам, и в эту минуту Кастиэль осознает, что означала фраза «Мне их не хватает», что значили нескончаемые вторники и меняющиеся каналы. — Хорошо, — шепотом отвечает он и позволяет Габриэлю повалить его на кровать, все еще пахнущую Дином и с небольшой вмятиной на матрасе, на котором однажды спал охотник. Как заметил бы Дин, Кастиэль не эксперт в этой области, но и не новичок. Он откидывает голову назад, когда Габриэль покрывает поцелуями его шею, изучает прикосновениями грудь архангела. Задирает его рубашку, и зачарованно наблюдает, как тот начинает дрожать под его пальцами. Габриэль мурлычет, развязывая галстук Кастиэля, одним движением стаскивает с него плащ и рубашку и отшвыривает их в сторону. — Ты занимался этим раньше? — интересуется он, целуя Кастиэля в ключицу. — С Винчестером? — Да, — выдыхает Кастиэль, когда Габриэль кусает то место, которое только что целовал. Габриэль одобрительно мычит и спускается ниже, целуя и прикусывая кожу на ребрах Кастиэля. — Думай о нем, — это не просьба, а приказ, и Кастиэль замирает. — Нет. Архангел моргает и отстраняется, нависая над ним и одаривая изумленным взглядом. — Нет? — уточняет он. — Нет, — Кастиэль берет его лицо в ладони, — ты — Габриэль, архангел справедливости и прорицаний, трикстер умом и сердцем, и я не стану просить тебя быть кем-то еще. — Тебе бы этого хотелось, — шепчет Габриэль, поднося руку Кастиэля к губам и целуя ладонь. — Не говори мне, что это не так. Ты хотел бы, чтобы здесь был он, а не я. Кастиэль качает головой: — Ни одна жизнь не имеет большей ценности, чем другая, какой бы она ни была. Жизнь не предназначена для продажи, покупки или обмена, Габриэль. Ты тут, он — там, так получилось, и этого уже не изменить, — он приподнимается на локтях, а потом кладет руку на плечо Габриэля. — Мы не играем чужие роли друг для друга, и это, как ты выразился, не замена. Габриэль, охваченный дрожью, целует подбородок и шею Кастиэля, не сопротивляясь, когда тот притягивает его к себе. — Тогда что мы делаем? — Ищем утешения, — отвечает Кастиэль. И это именно то, чем они занимаются. Габриэль и Кастиэль оба потерялись в забытом белом мире, и касаться друг друга им необходимо так же, как дышать, чтобы увериться: они существуют, и они не одиноки. И это нормально. Кровать скрипит под их весом, когда Кастиэль выгибает спину; пальцы Габриэля задумчиво скользят по белому шраму, занимающему большую часть его грудной клетки. Он обводит сигил, изгоняющий ангелов, внутри большого круга и енохианские символы по краям. Кастиэль наблюдает за его действиями глазами, затуманенными от желания, а затем Габриэль садится и избавляется от своей одежды, сваливая ее в неаккуратную кучу в ногах кровати. У архангела тоже есть глубокий шрам — полоса сморщившейся кожи прямо под ребрами. Ладонь Кастиэля, если расположить ее правильно, накрывает ее края. В некоторых местах шрам до сих пор розовый, будто он зажил только что, и когда Кастиэль касается его, Габриэль вздрагивает всем телом. Это свидетельство его смерти. — Я горжусь им, — бормочет Габриэль, замечая во взгляде ангела грусть. — И не хотел бы умереть иначе. Он наклоняется и расстегивает ремень Кастиэля. Тот откидывается назад, с силой стискивает мятые простыни, когда Габриэль прикусывает кожу на внутренней стороне его бедер. Габриэль внимателен и заботлив практически до абсурда, словно опасается, что Кастиэль сломается в его руках. Тот думает, что для этого хватит одной улыбки архангела, осторожной и искренней одновременно. Габриэль оставляет небольшие засосы и царапины на шее Кастиэля, его спине, ногах и запястьях, заявляя на него свои права. Он напевает себе под нос, когда берет член Кастиэля в рот, и тот узнает мелодию, хотя и не помнит слов. Она напоминает ему о монотонном шуме и реве двигателя, за которым ухаживают, о скрипящих дверцах и о застрявших в вентиляционном клапане деталях от детского конструктора. Габриэль выписывает на груди Кастиэля старинные поэмы на енохианском, растягивая его другой рукой, цитирует эти поэмы вслух на языке, который могут слышать одни лишь ангелы. Он входит в Кастиэля и переплетает их пальцы на простынях, пахнущих несостоявшимся прощанием. Кастиэль выгибается, и Габриэль удерживает его на месте, крепко сжимая его руки, а Кастиэль задыхается и вскрикивает, обнимая ногами его талию, притягивая его к себе как можно ближе. — Ш-ш-ш, — успокаивающе шепчет Габриэль Кастиэлю в ухо, продолжая двигаться, сбиваясь с ритма, и рвано дыша. — Ш-ш-ш, все в порядке, Кас. Я держу тебя. Я держу тебя. И Кастиэль льнет к нему, выжатый, как лимон, со слезами, собирающимися в уголках глаз, утыкается лицом ему в плечо. — Не отпускай меня, — умоляет он, впиваясь ногтями в кожу Габриэля в том месте, где должны были быть его крылья. «Не отпускай меня. Не позволяй мне потеряться. Не позволяй мне исчезнуть. Сделай так, чтобы я не оказался забыт». — Я тебя держу, — повторяет Габриэль.

***

Они идут дальше. Кастиэль неохотно покидает дом Бобби, несмотря на то, что он пуст и полон призраков. Габриэль тащит его за собой, ведет за руку, пока дом не остается далеко позади, и Кастиэль понимает, что больше никогда его не увидит. От этого разрывается сердце, и Кастиэль задыхается от боли. Он и Габриэль уже не боятся спать, жмутся друг к другу под одеялами, прихваченными у Бобби. Габриэль поджигает старый пикап спичками, которые он взял из дома без ведома Кастиэля. Они отходят на пару шагов от пылающего корпуса, прикрывая глаза ладонями, когда автомобиль взрывается красивым снопом искр в обрамлении огня и дыма. — Мы могли бы сжечь весь этот мир, — говорит Габриэль, пока пикап сгорает дотла. — Ты и я. — И что тогда нам останется? — спрашивает Кастиэль. Габриэль пожимает плечами. — Понятия не имею. По дороге им попадается покрытая сажей рождественская елка. Габриэль дает ей прозвище «Дерево с заправки». Она возвышается среди белой пустоты с опущенными ветками и коричневыми иголками. Они чуть не проходят мимо, но Кастиэль замечает золотистые блики. Он становится на колени перед жалкой пародией на дерево и выпутывает из ветвей украшение на черном ремешке. От вида знакомого медного амулета у него перехватывает дыхание. Его тоже забыли, оставили гнить тут, в потерянном и разрушенном мире. Когда-то он был даром одного брата другому, а позже — символом надежды на Бога, ничего не давшего взамен. — Иди сюда, — Габриэль забирает украшение у Кастиэля, задумчиво разглядывает его и распутывает ремешок, прежде чем надеть амулет ангелу на шею. — Вот так, — шепчет он, обводя контуры лика из меди, — теперь он твой. Они оба знают, что это неправда. Кастиэль помнит вес амулета, зажатого в кулаке, когда он пытался найти Отца, которого так и не сумел отыскать. Помнит прикосновение холодного металла к обнаженной груди, когда Дин дышал ему в ухо. Сейчас амулет скрыт под рубашкой, около сердца. Он не принадлежит Кастиэлю, но бросить его было бы слишком больно.

***

Площадка для игр вся в пыли, песке и отпечатках детских ладоней. Местами она проржавела, горка шатается и скрипит, но держит их вес, когда Кастиэль и Габриэль вытягиваются на ней и неспешно беседуют. Они задерживаются здесь на неопределенное время; Габриэль учит Кастиэля кататься на качелях, раскачивая их и пригибаясь, когда Кастиэль взмывает у него над головой с испуганным воплем. — Почти полет, да? — кричит Габриэль, и каждый раз, когда качели несутся обратно к земле, Кастиэль улыбается, потому что у него захватывает дух. На этой площадке они и встречают его. Он появляется, когда Кастиэль спит на верхней части горки, положив голову на колени Габриэля, а трикстер гладит его по волосам. — Тут кто-то есть, — громко шипит архангел, и Кастиэль вскакивает, ища глазами незваного гостя. Тот стоит недалеко от качелей, и Кастиэль удивляется, как он вообще умудряется удерживать себя в вертикальном положении. Одежда бедняги порвана и покрыта грязью, а на бело-розовой коже под ней следы от заживающих ожогов и порезов. У него безжизненный взгляд, и, прислоняясь к качелям, он трясется, не обращая на двух ангелов никакого внимания. Кастиэль подбегает к нему, а Габриэль, несколько нервничая, озадаченно следует за ним. Кастиэль осторожно касается лица новоприбывшего, стирает большим пальцем пепел с его щеки. Тот не протестует. И пусть он с ног до головы покрыт сажей, Кастиэль узнает его без труда: голубые глаза с зелеными искорками напоминают ему о братьях юноши. — Адам, — тихо зовет он, набрасывая свой плащ на его вздрагивающие плечи. Адам не отвечает. У него пустой взгляд, и когда Кастиэль произносит его имя, он поднимает голову, но больше никак не реагирует. Адам — подросток, девятнадцатилетний подросток, которого пытали и жгли в адском пламени, пока он не умер, забытый теми, кто утверждал, что семья — самая важная вещь на свете. Кастиэль притягивает его к себе и ждет, когда тот прекратит дрожать. Они помогают Адаму привести себя в порядок и находят ему новую одежду. Кастиэль отдает ему плащ — Адам вцепляется в него, будто не в силах с ним расстаться, — и улыбается, потому что худая фигура юноши практически тонет в нем. Адам не разговаривает, Кастиэль ничего не спрашивает. Он часто читает вслух младшему Винчестеру детские книжки, а Адам сидит между ним и Габриэлем на капоте еще одной старой машины, на краю кровати в заброшенном доме, где когда-то семьи жили поколениями, на причале, уходящем в бесконечность. Проходит много времени, прежде чем Адам начинает спать, и каждый раз, когда он дремлет, Кастиэль обнимает его, бормоча: — Все в порядке. Ты в безопасности. Никто не причинит тебе боль. Ангел задается вопросом, был ли его выбор правильным. После того, как он ошибся, вытаскивая Сэма, Кастиэль решил, что Адаму лучше остаться в Аду и сохранить душу, чем ходить по Земле без души, как Сэм. Впервые он задумывается о том, что после расставания с Дином принял множество неправильных решений. Адам прижимается к нему, засыпая, сражаясь со страхами, наводняющими его разум и скрывающимися за ничего не выражающим взглядом, страхами, о которых он не рассказывает, потому что разучился разговаривать, и Кастиэль плачет вместо него. — Это я виноват, — говорит он. Габриэль сцеловывает его слезы и качает головой. — Нет. Откуда тебе было знать? — Он был всего лишь ребенком. — А они нет? Дин мог его спасти, как и у тебя, у него была такая возможность. Но он этого не сделал. Если ты и виноват, то его вина здесь тоже есть. И Кастиэль винит его, по крайней мере, так же сильно, как самого себя. Он баюкает спящего Адама в своих объятиях, устроившись на краю кровати, а уставший Габриэль лежит, вытянувшись на матрасе, рядом с ними. Впервые в жизни Кастиэль, пожалуй, ненавидит Дина. Только вот в глубине души он просто не способен испытывать к нему ненависть. — Как ты посмел забыть о нас, вычеркнуть из памяти? — шепчет он, успокаивающе проводя рукой по спине Адама, когда тот стонет во сне. — После всего, через что мы прошли, разве мы не заслуживаем большего? — Мы всегда были марионетками, — спокойно замечает Габриэль и трет пальцами веки. Спустя долгое время они покидают привал и с каждым днем все дальше и дальше углубляются в белизну, которой нет конца. Адам не отстает, он идет за Кастиэлем, не отпуская рукав его рубашки. Габриэль учит Кастиэля петь песни из старых шоу и поп-роковые баллады, называя классический рок «сердцем Дина Винчестера». Иногда он напевает енохианские гимны, мелодии без слов, потому что Адам не поймет языка, на котором они написаны. И задает Адаму вопросы, хотя понимает, что тот ничего не скажет, не сумеет сказать, и улыбается, получая молчание в ответ. Адам всегда молчит, за исключением случаев, когда он вскрикивает и стонет во сне. Но потом Габриэль спрашивает: — Эй, кто из ангелов вытащил тебя из могилы? Кастиэль не рассказывал ему, как убил всех ангелов, охраняющих место воскрешения Адама, поэтому Габриэлю об этом ничего не известно. Но Адам знает. — Кастиэль, — отвечает он. Они резко останавливаются. Адам все еще держится за Кастиэля и смотрит себе под ноги, на белую-белую землю, будто и вовсе не раскрывал рта. Глаза Габриэля расширяются, а Кастиэль кладет руку Адаму на спину. — Вот именно, — и он не может не улыбнуться.

***

Машина припаркована под ивой. Они не проходят мимо по чистой случайности: ветки и листья почти полностью закрывают ее, прячут от постороннего взгляда, но Адам тянет Кастиэля за рукав и указывает на нее. Габриэль разводит ветки в стороны и пристально рассматривает находку. Кастиэль и Адам заглядывают ему через плечо. Эта машина — последнее, что они ожидали увидеть здесь, в забытой пустыне, и при виде ее ими завладевает тоска. Импала выглядит такой же чистой и ухоженной, какой они ее знали прежде: на блестящей черной краске нет ни царапины, а все стекла целы. Для Габриэля это машина, чей двигатель он слышал из комнаты на верхнем этаже главного корпуса университета в Спрингфилде. Перед этой машиной в пасмурную среду он убил Дина и наблюдал, как Сэм кричал от горя, обнимая тело брата. Эта машина преследовала его шесть месяцев, которых не было, и это на ее заднем сиденье Габриэль скорчился в ту ночь, когда принял решение дать отпор Люциферу. Для Адама это та машина, что стояла на краю свалки старых автомобилей, под окнами дома, где его удерживали вдали от ангелов, шептавших лживые слова и неискренние обещания. Та машина, что затормозила на кладбище и прервала Апокалипсис. Последнее, что он видел, прежде чем его утянуло вниз, вниз, вниз в яму и в клетку. Для Кастиэля Импала — это дом. Он лежал на заднем сиденье, раненый и истекающий кровью, спал там в объятиях Дина, придавленный его весом или устроившись у него на груди, и их не разделяло ничего, кроме дыхания и шепота. Сидел рядом с водительским местом, и Дин в шутку называл его «вторым пилотом», когда на некоторое время их с Сэмом пути разошлись. Кастиэль прислонялся к каждому из окон — плечом, лбом, ладонью, и стекло холодило кожу, пока он слушал Дина. На радио гремела незнакомая музыка, а Дин подпевал, не обращая внимания на удивленный взгляд ангела и раздраженный — брата. Сейчас Кастиэль открывает дверь Импалы, касается игрушечного солдатика, застрявшего в пепельнице, единственного обитателя машины, заключающей в себе все воспоминания мира, или, по крайней мере, того мира, что он знал. Поднимает крышку багажника, находит вырезанные внутри инициалы, С.В. и Д.В., обводит их контуры и не может удержаться от слез. Импала — автомобиль, ставший домом для двух бездомных детей, мальчиков, мужчин и их падшего и теперь позабытого ангела. Автомобиль, что спас мир одним своим существованием и где теперь угасают отзвуки происходивших в нем событий. Кастиэль плачет, прижимаясь к боку Импалы — если бы он не опирался на нее, то упал бы. Адам цепляется за его руку, а Габриэль крепко обнимает их обоих. Как она оказалась тут, эта машина, сердце и душа двоих человек, нечаянно предотвративших конец света? Кастиэль всхлипывает, раздавленный скорбью, и оплакивает все то, что они потеряли. Они подумывают о том, чтобы оставить Импалу, позволить ивовым веткам скрывать ее, пока она не исчезнет, как и остальные забытые вещи. Но Адам решает за них, открывая дверь и усаживаясь на место водителя с хриплым «У меня когда-то были права». И ангелов шокируют не столько слова, сколько его уверенный тон. Кастиэль садится рядом с ним, Габриэль ложится на заднее сиденье, и когда Адам включает радио, которое каким-то образом все еще работает и играет классический рок, изображает барабанщика. Они едут вперед. — Мы забыты, — говорит Адам, воспользовавшись паузой между песнями на радио, пока машина спускается вниз по несуществующей дороге. Его голос скрипит и ломается от долгого молчания — за день, если повезет, Габриэль и Кастиэль слышат от него предложений десять, не больше. Но постепенно Адаму становится лучше. Он барабанит по рулю и впервые улыбается, и от этой улыбки в уголках глаз появляются морщинки, напоминающие Кастиэлю о братьях подростка. — Мы забыты, но мы все еще здесь. И этого достаточно.