В огне сердца его

Лео чувствовал это. Пусть тело его ему и не принадлежало уже давно, он чувствовал – наверное, человек просто не мог не чувствовать, как его тело умирает. Лео умирал раньше, и он помнил все, все, но в этот раз все было иначе. В этот раз его душа не должна была вернуться в восстановившееся тело, а тело… Не должно было восстанавливаться. Это было проклятие Баскервилей – вечная жизнь, но и она заканчивалась, а в этот раз – слишком рано. Глены погибали рано, их тела сжирала Бездна, создавая из трупов своих марионеток, но Лео даже не дожил до двадцати. Сколько отводилось Гленам? Сорок пять, пятьдесят? Не так уж и много, но куда больше, чем довелось воздухом подышать Лео. Он так давно не видел солнечного света, сидя взаперти в ловушке своего же разума; он так давно не ощущал дуновения ветра, холодных капель дождя и слез, бегущих по своим щекам… Ему хотелось немногого – почувствовать тепло чужих рук, просто побыть немного живым по-настоящему. А вместо этого ему достались только холод и боль – боль в сердце. – Это еще не самая ужасная смерть для Глена, – закутался в свой плащ посильнее Освальд, а потом глубоко вздохнул – и рассыпался на сотни золотых бликов. Они все рассыпались, все в голове Лео становились этим проклятым светом и гасли в темноте угасающего разума, и Лео с ужасом понимал, что придет и его черед. Ему незачем было жить уже давно, но ему так не хотелось умирать. – Знаешь, а я гнил заживо. Тебе еще повезло, – обнял его напоследок Леви, прижался грудью к ставшими уже аккуратными темным волосам и коснулся пальцем носа Лео. Вздохнул. – Я не думаю, что тебя можно назвать достойным Гленом; Присяжные точно не допустят, чтобы ты слился с нами. – Оно и к лучшему, – сухими, почти высохшими губами произнес мальчик, рвано выдыхая, и схватился за сердце. В глазах, в его глазах было настолько сухо, что он даже не мог плакать – а ведь так хотел… – Я буду скучать, малой, – хлопнул его по плечу Леви. Лео коснулся его руки в белой перчатке, и рука эта исчезла последней; после Лео не ушел больше никто. Потому что Лео остался один. Один во тьме, один в отчаянии и страхе, один, в своей голове запертый. Он не чувствовал ни рук, ни ног, не слышал биения своего сердца, но и света больше в разуме его не было. Только один маленький огонек парил перед взором Лео. Такой теплый, словно пламя свечки, он был последним, что Лео в этом мире мог получить – и бывший Глен протянул к нему руку, даже почти не ощущая ее. В голове пронесся мерзкий голос старухи-Присяжной, и перед глазами все немного поплыло. На лицо упала старая челка, такая привычная и родная, но неудобная… А света не было. Не было света этого перед глазами, и Лео удивленно коснулся своих ушей – да, на нем были очки. Как… Как раньше. Пришлось сощуриться, чтобы разглядеть: вокруг все же было что-то, что-то, напоминающее бесконечную комнату. Бесконечный лес, бесконечные облака и бесконечную реку. Бесконечность? Лео не знал, на чем он лежал, но ему было мягко и хорошо. А потом он заметил его. Его, не такого, как все вокруг, а живого, цветного, очертаемого, в своем любимом строгом наряде и с неизменной голубой лентой вместо бабочки – Элиот был совсем близко, нужно было просто пару шагов сделать… И появились силы встать, провалившись сквозь облако, поцарапать босые ноги о камни, почувствовать, как что-то дышит тепло на пятки. Элиот улыбался?.. Нет, на лице его было что-то невероятное, что-то прекрасное, и не понять было, грустит ли он или радуется, но… Во взгляде его можно было утонуть. В его прекрасных голубых глазах, а еще в его объятиях, таких сильных, таких настоящих и таких желанных – но вместе с тем невероятно нежных. Лео мог бы вечно стоять так, запуская пальцы в светлые волосы Элиота вновь и вновь, уткнувшись ему в плечо носом и сопя… Он даже прикрыл глаза, просто слушая его дыхание, сбивчивое, рваное. И ответил таким же. – Ты выпал из цикла? – Я ждал тебя, – сжал Элиот его в своих объятиях крепче, и по щекам Лео побежали слезы. Почти незаметные, но такие счастливые: он не знал, что делать, и потому просто вдыхал запах Найтрея – корицей, Элиот пах корицей и чуть-чуть – английским чаем, как и тогда, когда был жив. Да, Лео мог бы вечность стоять так. Но у них не было вечности – только сотня лет, но сейчас, сжимая руку чужую в своей руке, ловя губами чужое дыхание и делясь своим, казалось, что сто – не так уж и мало. В самый раз.