Исповедь о шрамах

      — Мистер Холмс.       Доктор Джонс никогда не здоровается с пациентами иначе, чем называя их по фамилии или имени, в зависимости от степени близости. Он считает, что, приветствуя их как-то по-другому, может совершить ошибку — вызвать приступ раздражения или злости, ненужную ассоциацию, задеть нечто, что не должно быть задето. Профессия научила его быть очень осторожным, особенно когда речь заходит о таких пациентах, как Шерлок Холмс.       — Проходите, присаживайтесь.       Доктор Джонс всегда старается говорить миролюбиво, но без излишнего дружелюбия. Все разговоры о том, что с пациентом нужно создавать иллюзию близости, он считает бредом. Люди приходят к нему не для того, чтобы подружиться или мило поболтать. Им нужно выговориться, а выговариваться легче незнакомцам, которых видишь впервые в жизни, или предметам интерьера, которые точно не влезут со своими комментариями и историями.       После двух привычных фраз всегда наступает молчание. Оно длится ровно столько, сколько нужно пациенту, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее входную дверь от удобного дивана с мягкой обивкой бежевого цвета. В это время комнату наполняет лишь тихое дыхание да едва уловимое тиканье наручных часов доктора Джонса — никакие другие звуки не проникают в кабинет ни с улицы, ни из коридора, и самого доктора это вполне устраивает, а для тех пациентов, которых нервирует тишина, он обычно включает музыку или звуки природы.       — Как прошли ваши выходные?       Иногда доктор Джонс чувствует себя верующим, который выполняет один и тот же ритуал, ежедневно, несколько раз в сутки. Привычные фразы с привычными интонациями набили оскомину, но постоянство успокаивает пациентов, им становится легче, когда встречи проходят по одному и тому же сценарию, и, в конце концов, первый вопрос за сеанс становится сигналом к действию: «Я умолкаю, прошу вас, начинайте говорить». Рано или поздно это работает со всеми. Но не с Шерлоком Холмсом.       Они встречаются не менее двух раз в неделю на протяжении трех месяцев, и сложно сказать, что самое удивительное в этом факте. Доктор Джонс знает, что до него Холмс побывал на консультации у пяти разных специалистов, но не посетил более одного сеанса ни у кого из них. Ради интереса он созванивался с коллегами, но в ответ на просьбу охарактеризовать этого пациента получил только совет не связываться с ним. Джонс мог лишь догадываться, чем вызвана подобная реакция, ведь на его сеансах Шерлок Холмс... молчал. Он проходил в кабинет, не отвечая на приветствие, и ложился на диван, складывая пальцы в молитвенном жесте, после чего весь час, отведенный на встречу, молчал.       Доктор Джонс всегда делил своих пациентов на два типа: тех, кто пришел по собственной воле, и тех, кто это сделал по чьему-то настоянию. Холмс был из вторых. Более того — его брат, Майкрофт, привел Шерлока насильно, предварительно проконсультировав Джонса относительно причин подобного поступка. Сухо пересказал те факты, которые позже Джонс прочитал в медицинской карте, лишь немного дополнив.       — Не так давно мой брат побывал в стрессовой ситуации. В результате оказался в больнице с травмами, причины возникновения которых не называет, и едва выжил. Я предполагаю, что он подвергся насилию. В той же... ситуации умер его друг. Единственный друг. Я считаю, что ему нужна помощь, чтобы справиться с произошедшим и не натворить ошибок.       После рассказа старший Холмс назвал сумму, которую был готов платить за сеансы, если только Шерлок не сбежит после первого же. Обещание возместить моральный ущерб, если таковой будет причинен, прозвучало почти угрозой. Когда после пары встреч Джонс позвонил Майкрофту и сообщил, что, по его мнению, подобная терапия ничем не поможет, тот заверил его, что все идет как нельзя лучше. Доктор не стал спорить. К тому времени он уже не надеялся понять, что происходит в головах обоих Холмсов.       В конце концов Джонсу даже начали нравиться эти сеансы. Выполнив ритуал, остальные пятьдесят пять минут он мог просто молчать, искоса наблюдая за пациентом. Джонс видел, что первое время Холмс был напряжен и постоянно изучал его самого и кабинет. А затем постепенно, сеанс за сеансом, начал расслабляться. Иногда доктору удавалось заметить, как лицо пациента искажает судорога, или на губах появляется кривая ухмылка, и тогда он понимал — с Холмсом что-то происходит, он что-то рассказывает, беззвучно, про себя. И Джонсу впервые за всю его карьеру было действительно интересно узнать, что мучает того, кто к нему пришел.       Впрочем, он все же не надеялся когда-нибудь услышать историю Шерлока Холмса.       На первом сеансе Шерлок был напряжен до предела — каждую минуту он ждал, что Джонс, как и прочие до него, начнет приставать с вопросами или, хуже того, станет рассказывать какие-то истории, которые, по мнению идиотов, непонятно как ставших психологами, должны втянуть пациента в диалог. Он даже не счел нужным поздороваться, полагая, что через пару минут придется попрощаться навсегда и лучше это время потратить на подготовку прощальной речи. Но Джонс его удивил, замолчав сразу же после вопроса о самочувствии. Пауза, в которую полагалось вставить ответ, растянулась так надолго, что Шерлок наконец посмотрел в глаза человека напротив и вопросительно изогнул бровь. Тот никак не отреагировал, просто продолжил ждать, будто ему действительно нужна была ответная реплика. Или не была нужна совершенно, как и вся встреча в целом. Это просто работа, ему платят за время, а не за слова. Шерлок решил, что подобное отношение... интересно.       Во время второй встречи Холмс пытался увидеть то, чего не заметил во время первой. Он внимательно наблюдал за Джонсом, изучал его, анализировал внешний вид, движения, позы, то, как он обустроил свое рабочее место, и пытался найти что-либо, что указывало бы на некомпетентность этого человека. Но тот не качал ногой, как доктор Эванс, вздумавший лечить пациентов, когда сам страдал неврастенией и нуждался в помощи. Из кармана не выглядывал лотерейный билет, как у доктора Сильверстайна, который постоянно поглядывал на часы, жалея, что пропускает объявление выигрышных номеров. Он не облизывал губы и не ерзал, как доктор Брайс, которая переспала с половиной своих пациентов. На столе не стояли сентиментальные семейные фотографии а на стенах не висели многочисленные дипломы, необходимые лишь тем, кто хочет прикрыть свою профнепригодность. Вместо этого на книжных полках стояли книги по психологии и медицине, которые когда-то действительно читались, а не были куплены для украшения кабинета; сам Джонс всегда был одет аккуратно, но не выглядел прилизанным, не так давно бросил курить, но особо от этого не страдал — курил недолго, не был женат, но имел подружку (или друга), которая держит у себя белого кота, и не смешивал работу и личную жизнь. Последний вывод был сделан на основе того, что в кабинете отсутствовали не только фотографий, но и любые другие вещи, которые могли бы указать на хобби доктора или его привязанность к друзьям или бывшим пациентам: ни статуэток, ни открыток, никаких глупых, бессмысленных безделушек. Книги, рабочие бумаги и музыкальные диски — вот все, что находилось в комнате помимо мебели и техники.       Для того чтобы узнать это, а также поговорить с секретаршей и попытаться выведать у нее все что она знает про тайные грешки начальника, конечно, ушло времени больше, чем две встречи. Шерлок сам не заметил, как постепенно начал относиться к доктору Джонсу менее настороженно. Он приходил в кабинет, где его ничего не раздражало своей неуместностью (в отличие от кабинета Спеннета, у которого на книжной полке стоял уродливый ангел с облезшей позолотой), ложился на диван, почти такой же удобный, как тот, что остался стоять на Бейкер-стрит, и в какой-то момент начал говорить. Говорил, в кои-то веки не считая, что это обязательно делать вслух.       Мы познакомились в лаборатории при университете. Нас свел общий знакомый, потому что я искал, с кем снимать квартиру на пару, а Джону просто некуда было податься. Как и всех других, я «прочитал» его с порога, увидел множество мелочей, сложил картинку под названием «Джон Уотсон» и решил, что теперь знаю его. Бывший военный, врач, страдает посттравматическим синдромом, есть брат-алкоголик... Открытая книга, заурядная, безопасная личность. Признаться, мне в тот день польстил его интерес к моим умозаключениям. И подзадорило то, что я ошибся — не брат, сестра. Тогда я еще не знал, что это не единственная и не главная моя ошибка...       После первого совместного расследования я подумал, что Джон может быть для меня не только соседом, который вносит свою часть аренды и тихо занимается своими делами, не мешая моей работе, но также помощником. Он застрелил человека, который, как ему показалось, угрожает мне. И это привело меня в восторг вместо того, чтобы насторожить.       Он проникал в мою жизнь постепенно, шаг за шагом, как медленно действующий яд. Я не замечал... О, как я был слеп, не замечая этого. Я не придавал значения тому, как он старательно становится незаменимым, получая тем самым власть надо мной, как осторожно проверяет свои границы влияния на меня... Это выражалось в мелочах, в быте, в уместных замечаниях, в том, как он начал при случае меня одергивать, и со временем я привык прислушиваться. Как я мог быть так слеп?.. Как я мог допустить то, что произошло потом?..       Впервые Джон Уотсон показал свою сущность спустя примерно полгода после нашего знакомства.       В тот день я пытался разгадать очередную загадку и высказывал свои предположения вслух. Разумеется, Джон не мог слушать молча, влез с каким-то совершенно нелепым комментарием. Когда я начал объяснять, почему его теория бессмысленна, он перебил меня, задав неожиданный вопрос:       — Где твоя плеть, Шерлок?       Раздраженный, что он меня не слушает, я небрежно ответил и продолжил говорить, не заметив, как он поднялся и подошел к указанному месту. Когда я повернулся, плеть была уже у него в руках. Джон поигрывал ей, как будто привыкал к ее балансу и упругости, как бывает, когда берешь в руки незнакомое, но привычное оружие. А потом посмотрел мне в глаза и приказал (я не могу подобрать другого слова):       — Раздевайся.       Разумеется, я не поверил своим ушам. На мое непонимающее «Что?» он повторил приказ.       — Если это твоя очередная шутка, Джон, то она совершенно мне непонятна.       — Если ты не хочешь, чтобы следы остались на лице — раздевайся.       Я до сих пор не могу сказать, что было в его голосе, в его глазах, его позе, что я... начал расстегивать пуговицы рубашки. Я не знаю, какая сила заставила меня это сделать и почему я не мог ей сопротивляться. Меня охватил... страх. Страх перед этим человеком, которого, казалось, я знал лучше, чем кого-либо, и который вдруг превратился в кого-то другого. Кого-то, кто исполнит все свои угрозы. Кого-то, кому бесполезно, бессмысленно и опасно перечить. Кого-то, кто умеет давить и подчинять.       Когда я снял рубашку, он потребовал, чтобы я встал на колени.       Он ударил всего один раз, но с такой силой, что у меня потемнело в глазах. После этого положил плеть на стол рядом и молча покинул комнату, оставив меня в одиночестве.       Тогда на моей спине появился первый шрам. Если бы не он, я посчитал бы, что все это мне привиделось, было нелепым сном, потому что случившееся выходило за все рамки моих построений, было нелогично, невозможно, нелепо, в конце концов. Уже спустя пару минут я мог вспомнить лицо Джона и боль во время удара только смутно, как что-то, произошедшее очень давно, хотя я никогда не жаловался на память.       Позже Джон вел себя как обычно. Я списал все на временное помешательство, которое больше не повторится. Даже проверил квартиру на наличие наркотиков, которые могли бы так повлиять на меня и на него, но ничего не нашел. Так же, как анализ моей крови не дал мне возможности объяснить все действием наркотика.       Я никому не рассказал о произошедшем, не выставил его из квартиры, не уехал. Сделал вид, будто ничего не случилось. Как я теперь понимаю, тем самым я дал ему понять, что он имеет надо мной власть... Так оно и было.       Второй раз он поставил меня на колени, когда я, не имея под рукой более удобной емкости, положил пальцы, над которыми проводил эксперимент, в его кружку и залил их едким раствором, после которого посуда годилась только на выброс. Он не обошелся одним ударом. И на этот раз не молчал. Он наказывал меня и хотел, чтобы я это усвоил. Он говорил так, будто я принадлежу ему...       Сейчас я не могу понять, почему не остановил его. Что было проще, чем развернуться и перехватить плеть, отнять ее у Джона, прекратить все это раз и навсегда? Почему я этого не сделал? Откуда ему было известно, что я не могу этого сделать?       Джона Уотсона стало как будто два. Один из них оставался тем же честным, немного простоватым военным, которого было так легко удивить быстротой ума и стройными логичными теориями. Этот Джон слушал меня, писал блог, встречался с девушками, покупал продукты. Второй был сумасшедшим, неудержимым, но ювелирно точным палачом. Этот Джон знал лишь одно: я принадлежу ему, хочу я того или нет, и он может наказывать меня за любые проступки, за чрезмерный интерес к любому человеку, кроме него, за то, что я ненавижу его. Да, я ненавидел этого второго, я чувствовал себя беспомощным рядом с ним, я боялся его пальцев, обводящих каждый мой шрам с отвратительным благоговением, намного больше, чем самой плети. Таким образом меня тоже стало два. Один — самоуверенный детектив, который никогда не ошибается. Второй — безвольная жертва, которая ничего не может сделать. Первый Шерлок был рационален и всегда думал, что подобного с ним произойти просто не может, ведь нет ничего проще, чем найти с десяток выходов из ситуации. Второй... думаю, вы и так поняли, что с ним.       А ведь чуть позже, осенью, мне представился шанс попросить о помощи. Тогда в одной простыне меня привезли в Букингемский дворец. Вместо того чтобы показать Майкрофту недавний шрам, который Джон оставил перед отъездом в Дублин, и рассказать обо всем, я в ужасе цеплялся за края белой ткани. Он присоединился ко мне позже и первой его фразой было: «Не смей. Этого. Делать». Я... подчинился. И не был виноват в том, что несколько минут спустя Майкрофт решил наступить на край простыни. Позже брат прокомментировал мою спину всего одной безразличной фразой: «Твои интимные пристрастия меня не касаются, но, будь добр, в следующий раз постарайся не демонстрировать их людям, которым о них знать совершенно не обязательно». Думаю, Майкрофт до сих пор уверен, что со мной ничего нельзя сделать без моего согласия. Заблуждение человека, который не мог повлиять на меня даже в детстве.       Ирэн Адлер позиционировала себя как доминантка, но ее заигрывания, ее обещания, что я бы просил пощады, если... Все это было пустым звуком, потому что к тому времени я по-настоящему ощутил, что такое — быть полностью в чьей-то власти. Я так думал тогда, но сейчас мне кажется, что она сразу все поняла обо мне и Джоне. И нарочно его злила, флиртуя со мной, поставив собственный стон на оповещение об SMS, присылая те самые SMS.       При нашей первой встрече она сказала, что кто-то меня любит. Но я знал: то, что Джон испытывает ко мне, не любовь. Это одержимость.       Я до сих пор помню его шепот, когда он объяснял, почему я. «Знаешь, что стало причиной моего согласия жить с тобой? В первый же день нашего знакомства ты небрежно бросил: „Кажется, я оставил в морге свою плеть“, — и подмигнул. Ты заигрывал со мной, Шерлок, и тогда я решил, что ты заслуживаешь наказания. Что ты станешь моим...»       А потом я умер. Вернее, конечно, разыграл свою смерть. Это была не моя инициатива и не мой план, но Джона я не поставил в известность осознанно. Я надеялся, что за то время, которое понадобится мне, чтобы уничтожить сеть Мориарти, что-то изменится, этот второй Шерлок просто возьмет и исчезнет, мне удастся избавиться от власти Джона надо мной. И некоторое время я действительно считал, что у меня получилось, я снова принадлежу самому себе, вывел яд, обрел былую возможность контролировать свою жизнь и свои мысли.       Вернувшись в Лондон, я первым делом пошел искать его. Мне хотелось увидеть Джона, показать ему, что я больше не в его власти, доказать, что я не его вещь. И еще хотелось, чтобы он снова стал частью моей жизни. Теперь, когда не было второго Шерлока, должен был перестать существовать и второй Джон, оставив мне первого — того, кого я мог назвать другом, кто был рядом... кого никогда не существовало.       Его не изменило ни время, ни появление невесты, на что я втайне надеялся. Ни его, ни его отношение ко мне.       Он пришел на пятый день после моего возвращения на Бейкер-стрит и потребовал: «Покажи мне свои шрамы». Тогда я почувствовал, что я не изменился тоже, сколько бы ни обманывал себя. Я не избавился от его влияния, он все еще имел надо мной власть. Я не мог не подчиниться. Шрамов было больше, чем он оставил — меня пытали, пока я был под прикрытием. И это его взбесило. После его ухода я долго не мог пошевелиться.       Я лежал на полу, ощущая себя беспомощным, чувствуя к самому себе лишь презрение и отвращение.       Джона Уотсона нет среди живых уже пять месяцев. Его убил я. Конечно, я. Но о том, как я это сделал, я не буду вам рассказывать, потому что оказаться в тюрьме не является пределом моих мечтаний, у меня и без этого много дел. А без моих показаний ни вы, ни кто-либо еще не сможете доказать моей вины.       Когда Холмс в конце очередного сеанса поднимается с дивана и говорит: «Спасибо», доктор Джонс понимает, что больше его не увидит.       Но у самого порога Шерлок неожиданно замирает и бросает через плечо:       — Возможно, когда-нибудь я приду, чтобы рассказать, чем все закончилось.       Когда-нибудь, когда он перестанет вздрагивать от просьбы показать шрамы, он так и сделает.