Немного о холоде и, совсем немного, о вере.

- Во что вы верите, Ваймс? Когда-то с этого вопроса началось патриция Хэвлока Витинари и, тогда еще будущего, командора городской стражи Сэмюэля Ваймса. Когда-то, когда они оба были моложе, булыжники мостовой под ногами тверже, слова гибче и значили гораздо меньше. Глаза Витинари равнодушно скользили по лицу Ваймса, вниз, по ржавой мятой кирасе, по дешевым стоптанным ботинкам и назад - упираясь взглядом в глаза напротив, но при этом смотря куда-то насквозь, словно и не замечая. Ледяные глаза патриция Витинари смотрят на Ваймса, но не видят его. Потому что Витинари - не просто обычный человек, и он не собирается снисходить до них, и Ваймс ему не ровня. Когда-то глаза патриция обжигали холодом, а циркулирующий алкоголь в крови Сэмюэля сжигал его вены. Сейчас обжигает холодом разнузданный снежный буран, а Ваймс был бы не против, что бы его вены согрело что-нибудь горячительное. "-Во что вы верите, Ваймс?" Вопрос был подхвачен, унесен порывом ветра, а потом сброшен с высоты башенного пика и рухнул в клубящуюся облаками пропасть под ними. Ваймс не помнит, что ответил тогда, несколько лет назад. Ваймс помнит только, как равнодушно смотрели голубые глаза, а голос звенел инеем - когда Витинари задавал вопрос, ответ на который ему был неинтересен. Ваймс знает, что ответит сейчас. - Я верю в моих людей. Я верю в то, что они найдут нас, и мы не сдохнем здесь как собаки. Метель бушует и воет, подхватывает и сносит слова, и Ваймсу кажется, что даже с расстояния нескольких метров он может разглядеть ее отражение в чужих глазах. - Вот как. Ветер треплет полы длинного черного плаща, словно надломленные крылья. Снег взметается под ними. - Вы ожидали пространных философских размышлений о религии или смысле жизни? Простите, но о подобных вещах я предпочитаю размышлять, будучи мертвецки пьяным и не находясь в нескольких сотнях метров над землей. В такие моменты, как этот, веришь в то, что может быть только здесь и сейчас. Желательно, что бы это "что-то" еще и могло спасти тебя в процессе. Губы Витинари дергаются, и на бледном окоченевшем лице, словно рана расползается улыбка. Патриций Витинари считает, что улыбка может быть уместна только в двух случаях: когда вы точно знаете, что ваш оппонент проиграл, или когда вы точно знаете, что вашего оппонента за ближайшим поворотом ждет яма со скорпионами. Первое не исключает второго. Наоборот тоже работает. Патриций Витинари не улыбается ему, Сэмюэлю Ваймсу. - Нет, командор. Это именно то, чего я ожидал - ответ командора Ваймса. Прямой и уверенный. "Как древко топора в заднице" добавляет про себя Ваймс, но вслух не произносит. Витинари ногтем скребет корочку льда с каменного зубца башни. На нем нет перчаток и запястья у него белые и сухие, скрюченные в ознобе, словно птичьи лапы. - А вы, сэр? Патриций останавливается и, помедлив несколько секунд, прячет ладони подмышками, скрещивает руки, словно отгораживаясь. Словно он не тиран Витинари, а обычный человек, которому тоже иногда бывает холодно. - Ни во что. Ветер кружит слова и разбивает их об каменную твердь где-то далеко внизу, там, где время все еще идет своим чередом, а не сливается в бесконечный свист ветра в ушах вперемешку с серым гнетущим молчанием. - Нельзя не верить ни во что. - Можно, Сэмюэль, - патриций отворачивается и смотрит куда-то в бесконечную ватную пустоту. - Даже не так. Я не верю никому и ни во что. Когда ты сидишь на троне патриция, то просто не можешь позволить себе такую роскошь, как вера или доверие. Людям просто нельзя верить, Сэм, рано или поздно ты всегда в этом убеждаешься. Вера в людей чревата последствиями, когда люди в конце концов не способны оправдать не только твои ожидания, но и свои собственные. Чем выше взлетаешь, тем скорее солнце спалит крылья, поэтому я предпочитаю обмануться в собственном недоверии, чем быть обманутым верой в недостойных людей. Это мир, в котором если не веришь людям, то нельзя верить ни во что, и я верю в это. Ни во что. Слова падают и утопают в мягком снегу, почти не слышимые, но очень плотные и осязаемые - они падают в снег словно маленькие твердые камешки. Словно сияющие алмазы. Витинари закрывает глаза, и снег с его ресниц падает на обветренные скулы. Словно у правителя Анк-Морпорка может быть заветренная, пергаментная кожа, как у обычного, земного человека. Ваймс делает несколько шагов в его сторону. Снег вокруг них кружится и мечется. - Значит, это то, во что верит патриций Анк-Морпорка? В "ничего"? Черная ткань плаща за спиной патриция мечется из стороны в сторону, хлопает на ветру. Ваймс продолжает идти, и снег хрустит под его ногами осколками алмазов. Или обычного стекла. - А во что веришь ты, Хэвлок? Ваймс останавливается. Витинари открывает глаза. Ветер завывает сотней серебряных свирелей. Снег сияет рассыпанной бриллиантовой крошкой. У Витинари сухие, холодные кончики пальцев, когда он касается ими лица Ваймса. У Ваймса на щеках расцветает трещинами пленка мороза. У Витинари худое, костлявое тело, испещрённое застарелыми шрамами, скрытое наслоениями одежды. Ваймс чувствует легкий озноб, когда сжимает кольцо рук вокруг его талии. Ваймса самого колотит. У Витинари заветренные, обескровленные губы, покрытые сетью трещин, которые лопаются и начинают кровоточить, стоит Витинари прижать их к таким же сухим и жестким губам Ваймса. На мгновение - всего лишь на мгновение - Хэвлок Витинари так похож на обычного человека. - Я верю в то, что другие верят во что-то, Сэм. На расстоянии нескольких дюймов, в пронзительной синеве глаз, Сэмюэль Ваймс видит собственное отражение.