Хранитель

Микеланджело имел поистине длинный язык как в прямом, так и в переносном смысле. Особенно в переносном. Он мог ляпнуть всё, что угодно, в совершенно не подходящий для этого момент, а потом за это получить, но, не сдержавшись, сказать что-нибудь ещё и получить снова. Особенно так фартило ему с Рафаэлем. И вроде бы ветер в голове у этого мутанта был не просто ветром, а настоящим штормом. По крайней мере, братья сомневались в целостности и сохранности его мозгов, потому как там всё по-любому очень плохо. Но Микеланджело был тем, кто мог промолчать о чём-то важном. Он не раз видел ребят в самые сложные моменты их совместной или индивидуальной жизни, и он понимал прекрасно, что об этом лучше не говорить часто и много, а ещё не с теми, с кем надо бы. Когда плачет Лео, Микеланджело предпочитает не лезть к нему. Он молча идёт на кухню, готовит чай, который старший так любит, и ставит его тихонько рядом с лидером. Лео может медитировать в этот момент или сидеть спиной к двери – это не играет роли. Майки всегда очень тих и незаметен, но его забота, его беспокойство потом заставляют Лео улыбаться, когда он замечает кружку с ароматно пахнущим травами и цветами чаем и несколько печенюшек рядом с ним. Иногда Микеланджело оставляет рисунки или карикатурки. Но никогда не показывается Лео, считая, что тот не примет открытой заботы. И он в какой-то степени прав. Лео благодарен ему. Но Лео, даже будучи разбитым полностью, не примет от него ничего такого, если ему вложат это в руки. Донателло плачет чаще самого старшего из них, потому что он впечатлительный и более слабый. Если Лео умеет держать эмоции в себе, умеет не выдать себя взглядом или действием, то Донателло не такой. Он не умеет. В те моменты, когда шестоносца скручивает той болью, что он держит в себе, что он накручивает постоянно, что придумывает, Микеланджело уже готов к этому. Он мягко обнимает брата, накрыв его плечи одеялом. Он может шептать что-то о том, что всё будет хорошо, может молчать. Донателло не слушает его никогда, погружённый в свои мысли и в течение собственной боли, ставшей чуть ли не структурой его жизни. Структурой его существования, которое он видит бессмысленным, если братьям и друзьям нет никакой от него пользы. Микеланджело кусает губы, потому что ему больно от того, что он не может разделить с Доном эти мысли. В конце концов, если мастер бо бесполезен, то каков тогда он – весёлый и лёгкий на подъём младший братец с вихрем в голове и морским бризом в венах? Микеланджело плачет с ним, ткнувшись лбом в его панцирь. Когда плачет Донателло, Микеланджело плачет вместе с ним. Рафаэль плачет реже и намного беззвучнее всех остальных. Микеланджело не знает, почему так. Быть может, саеносец держит всё в себе до последнего. Быть может, простое действие – совершенно простое, будь то усмешка или пожатие плечами – выводит его из равновесия, заставляя какую-то плотину внутри него прорваться. Быть может, он плачет чаще, но делает всё для того, чтобы никто не знал. Микеланджело узнал о том, что в его агрессивном брате есть что-то человечное, тогда, когда пришёл к нему, чтобы сказать, что ему жаль о том, что они не справились со Змейковьюном без помощи Лео. Да, до тех пор слёзы для саеносца были табу. Но вот в тот вечер всё произошло совершенно внезапно и неожиданно. Гордый, сильный и непробиваемый Рафаэль стал в одночасье простым подростком, способным чувствовать и переживать. Из монумента в живое сердце. Майки тогда клялся по гроб жизни, что никто не узнает, что он будет держать язык за зубами. Руки у Рафаэля сильно дрожали, сжимая саи не так крепко, как обычно. Это было крайне странное зрелище. По крайней мере, Майки с тех пор стал больше внимания уделять чувствам старшего, отмечать, что тот чувствует всё же, как бы ни пытался быть отстранённым. И редко-редко вечером приходил к нему, когда словно бы чувствовал, что всё плохо. И часто просто закрывал мокрые глаза саеносца своими руками, щекой прислоняясь к чужой макушке и слушая тихие сдержанные всхлипы, которые становились всё громче и напряжённее. Саеносец не любил жалость. Но он путал её с поддержкой, и это стоило ему какой-то части равновесия. Микеланджело позволял себе иногда лить слёзы вместе со старшим. Он мог не кусать губы и не сдерживаться, но его губы почти всегда были растянуты в слабую дрожащую улыбку. Но чаще всего нунчаконосец мог не притворяться. Он всегда чувствовал чужую боль лучше, чем свою. И если боль Дона была вызвана отторжением и являлась накрученной, то боль Рафаэля чаще всего была более красочной. В ней смешивалось много-много чего: и обида, и непонимание, и самобичевание, и ещё куча-куча-куча всего прочего. Сколько бы Майки ни просил его перестать накручивать себя зря, это не работало. За непробиваемой маской равнодушия и отчуждённости скрывалось хрупкое и слишком податливое нутро неописуемо упёртого существа, которое зависело от чужих слов и действий не хуже цветка, который нужно опрыскивать, чтобы не засох. Без регулярной поддержки и одобрения Рафаэль вял точно так же. А потом умирал, корчась от боли, в руках Микеланджело, и ладони младшего были на глазах саеносца, и он шептал и шептал о том, что всё пройдёт, ведь боль всегда проходит, какой бы ни была, нужно лишь взять себя в руки и потерпеть немного. Боль не проходила, но становилась немного легче. Майки всегда был рядом, что бы ни случилось, и он никогда не рассказывал ночью кому-нибудь, кто виноват в слезах другого, что кто-то из них плакал. Это было бы лишним и это сделало бы его врагом всех сразу. Микеланджело рад был дарить каждому из них часть себя, укрывать их коконом своего тепла и неприсущего ему в такие моменты спокойствия, закутывать в себя, как в плед, и греть огнём своего сердца, своей души, высушивая слёзы и успокаивая. И пусть никто не любил говорить по этому поводу, всячески избегал даже взгляда на Майки в первое время, потому что слёзы в этом доме почему-то казались чем-то постыдным и неправильным, - младший из четверых не стеснялся этого. Он мог легко расплакаться посреди тренировки и рыдать навзрыд – это не было чем-то необычным. Лео клал ему руку на плечо и одним лишь взглядом говорил о том, что всё в порядке. Донателло спрашивал, в чём дело, а потом уводил его в комнату и укладывал спать. Рафаэль обнимал. Он прижимал к себе и говорил о том, что Майки, обормот такой безмозглый, лучший брат, о котором они все только могли мечтать. И становилось легче, потому что все они понимали прекрасно. И это было необычнее всего самого необычного. Они не рассказывали друг другу о своих страхах, о боли, что таится внутри и ютится в груди подобно змее, сплошь ядовитой, не позволяли друг другу видеть своих слёз и не знали о чужих. Но Майки был тем, кто обо всём этом знал, пропускал сквозь себя. Майки был тем, кто хранил их тайны глубоко внутри себя, ничем не выдавая своего знания. Майки был тем, кто хранил их мысли и боль, кто осознавал причины и всегда помогал. Майки был тем, кто хранил их слёзы, как бриллианты. И всегда улыбался.