Честь

Она четко помнит, как тащила пьяное тело по пустому коридору блока Б, отчаянно надеясь никого не встретить по пути. Помнит жгучий стыд, но не за себя, а за мальчишку, от которого разило перегаром, который бормотал что-то про очиститель и свидания, цеплялся за предметы, попадающиеся на их пути. Хныкал, словно маленький. Помнит чувство презрения и жалости, переполняющее ее в тот момент, когда она поймала себя на мысли, что еще недавно предлагала этому ничтожеству стать частью "Братства", надеть броню с эмблемой "Львиного Прайда". Ведь тогда она еще не знала, что через пару часов он с перекошенным от страха и отчаянья лицом будет умолять хоть кого-нибудь включить проклятую установку, трясясь за свою бесценную шкуру так, будто она действительно чего-то стоит. Она помнит, как тогда, давно, он фыркнул и толкнул локтем своего напарника, едва ее торжественное "Прайд, вперед!" разнеслось по коридорам Цитадели. Помнит снисходительную ухмылку, когда она пообещала своим людям по стакану чистой воды за собственный счет. Помнит, как он не решился спустить курок, глядя в лицо их злейшего врага, позволил полковнику Анклава беспрепятственно покинуть мемориал, зная, что в тот момент никто не станет этому препятствовать... Трус. Трус и предатель, ведь иначе как предательством его поступок... многие его поступки назвать нельзя. Его главная и единственная заслуга заключается лишь в том, что он - сын настоящего героя, который пожертвовал собой ради всеобщего блага. У него нет ни чести, ни чувства собственного достоинства. Грязный бродяга, подобранный ее отрядом возле станции метро. Оборванец, таскающий с собой то грязную вонючую псину, то здоровенного гуля, которым не место в Цитадели. Жалкий алкоголик, уже неделю надирающийся за счет "Братства" в их же столовой. Там, откуда Сара буквально выволокла его силой, едва в ответ на ее жесткое "Нет!" он что-то пробубнил про то, что ему, видать, так и суждено умереть девственником... И это последнее, что мелькает в ее сознании, перед тем как его губы снова накрывают ее, а язык проникает внутрь - ловко и как-то слишком настойчиво для девственника. Она мычит, но не очень уверенно, собирается оттолкнуть его - уже не в первый раз за последние пару минут. Но его пальцы вплетаются в ее волосы - решительно, но при этом настолько нежно, что от одного только этого прикосновения голова идет кругом. Веки смыкаются сами собой, и она невольно шевелит губами, зачем-то отвечая на этот полный какого-то безысходного отчаянья поцелуй, пропитанный вкусом виски, который сейчас уже не кажется противным. - Стой... - успевает произнести она, воспользовавшись паузой. - Да стой же, говорю! Что ты делаешь? Что ты себе поз... - Презираешь меня за то, что я не захотел умирать? Она чувствует его дыхание на своих влажных от поцелуев губах, голос мальчишки звучит хрипло, но слова он произносит четко, и закрадывается мысль - а настолько ли он пьян, как ей казалось полчаса назад? - Этот гребаный проект, - шепчет он, наклоняясь к самому ее лицу. - Ты меня презираешь за то, что я не захотел умирать ради него? - Я не... - пытается сказать она, но его рука соскальзывает с ее головы, пальцы касаются губ, призывая к молчанию. - Я из-за него покинул Убежище, - продолжает тихо и доверительно рассказывать он. - Потерял дом, отца, друзей, чуть не потерял жизнь... много раз я чуть не потерял жизнь из-за него, и это был не мой выбор. А тогда, в Очистителе, я впервые смог сам выбирать. Впервые за все это время, понимаешь? И я просто захотел жить. Презираешь меня за это, да? Она хочет возразить, возмутиться, сказать, что он напился и не соображает, что говорит, что делает, но не успевает - он снова впивается своими губами в ее, прижимает своим телом к запертой изнутри двери. Сара могла бы ударить, оттолкнуть его, использовать свои навыки бойца и возможности силовой брони, но глухой стук прерывает ход ее мыслей, и она уже не чувствует его пальцев в своих волосах. Он один за другим отстегивает и бросает на пол тяжелые металлические сегменты - ловко и как-то слишком умело для того, кто отказался от шанса научиться использовать мощные силовые доспехи, кто отказался от великой чести облачиться в броню "Львиного Прайда". - Это был твой долг, - выдыхает она. - Долг. Долг, ты говоришь... - бормочет он, стаскивая с нее наручи вместе с перчатками. - Я так и не понял, когда и кому успел что-либо задолжать. Мне девятнадцать лет, - он поднимает голову, смотрит ей в глаза, медленно облизывается, и Сара чувствует, как где-то в самом низу ее живота начинает разгораться и пульсировать жаркий тугой комок. Воздух вокруг пропитан парами виски. - Мне всего девятнадцать, - повторяет он с таким нажимом, словно это может объяснить все, и пока дочь старейшины "Братства" ищет какой-то потайной смысл сказанного, на пол с грохотом летит нагрудник. Сын покойного руководителя проекта "Чистота" расталкивает ногами груду металла, которая недавно представляла собой силовую броню с эмблемой "Прайда", одной рукой он обвивает Сару за талию, притягивая к себе, другой - удерживает затылок, не позволяя увернуться от очередного глубокого поцелуя с привкусом крепкого алкоголя. "Девятнадцать лет... - всплывает в голове у Сары. - Боже, он же младше меня на..." Она не успевает додумать, горячая влажная ладонь на ее обнаженной коже вытесняет все мысли. Ладонью он скользит вдоль поясницы, гладит бок, ощупывает живот, поднимается выше и, невзирая на слабый протестующий стон, сжимает грудь, отчего жар внизу живота вдруг вспыхивает обжигающим внутренности пламенем, колени начинают дрожать, в ушах шумит. Она желает понять, где находятся ее собственные руки, и обнаруживает их на чужих плечах. Чувствует, как ее пальцы непроизвольно сжимают и комкают швы довоенной рубашки в такт движению подушечки пальца, массирующей ее сосок. Здесь, в Цитадели, он не носит броню, он - не часть "Братства", ему плевать. - У тебя гладкая кожа, - сообщает он, прижимаясь губами к самому ее уху. - Я не чувствую шрамов. - Б... броня... - пытается объяснить она и вдруг выгибается, хватает воздух ртом. Его рука, едва коснувшись впалого вспотевшего живота, стремительно опускается вниз, проникает между ног - туда, где липнет к телу подозрительно влажная ткань простых девичьих трусиков. - Что там насчет брони? "Он издевается", - вдруг понимает она. Просто издевается, ведь иначе почему его голос такой спокойный? Почему его дыхание даже не сбилось? Почему он сам до сих пор в одежде, в конце концов?.. Она сглатывает, пытается вдохнуть и выдохнуть без стона, но не получается, его пальцы там, внизу, двигаются мягко и ритмично, она ощущает их тепло даже через насквозь промокшую ткань. Второй рукой он ласкает ее шею, будто робко пересчитывая позвонки от самого затылка до середины лопаток, и от этих прикосновений волоски на руках встают дыбом, по телу волнами пробегают мурашки. "Из жалости, - уговаривает себя Сара. - Просто из жалости... Иначе он так и подохнет девственником..." Хотя, конечно, она уже не верит в сказки про девственника, равно как и с трудом может поверить происходящему в целом. - Честь... - шепчет она. - Броня - это большая честь... - Пафос, - фыркает он ей в висок, перестает "считать" позвонки, проводит костяшками по щеке. - Море... нет, не море. Бескрайний, безграничный океан пустого пафоса... Где сейчас твоя броня? Кто ты сейчас без нее? Осознание словно молнией пронзает, Сара вздрагивает, открывает рот, но вместо слов возмущения оттуда вырывается хриплый вскрик, утонувший в чужой ладони. Она чувствует, как он стягивает с нее белье, касается нежной кожи, мягко нажимает на клитор и тут же двумя пальцами скользит дальше, внутрь, заставляя командира "Львиного Прайда" впиваться ногтями в его плечи. - Вот кто ты без своей брони, - сообщает он, прижимаясь к ней всем телом, и Сара, заливаясь краской стыда и острого желания, понимает, что если он и издевается, то лишь отчасти. Она чувствует, что он сам возбужден, успевает поразиться тому, насколько флегматично звучит его голос, прежде чем ее с головой накрывает оргазм, ноги подкашиваются, и она со стоном практически падает в объятия мелкого сопливого бродяги, когда-то подобранного ее отрядом возле одной из станций метро. Пытаясь отдышаться, устоять на подгибающихся ногах, взять себя в руки и остановить все это, она подчиняется ему, полностью избавляется от остатков брони, позволяет уложить себя вниз лицом на кровать. Повернув голову, она видит, что его грудь пересекают три рваных рубца. Отмечает уродливый, похожий на звезду шрам от пулевого ранения чуть ниже левого соска, видит тонкую ровную линию над пупком - она похожа на след от операции, но, скорее всего, это были нож или меч... Он заставляет ее отвернуться, прежде чем сам снимает брюки, и Сара успевает подумать, что, возможно, это и правда его первый раз, возможно, он уже достаточно трезв и оттого смущен, но когда он входит в нее резким неловким толчком, она уже не способна о чем-либо думать и что-либо анализировать. Боль, смешавшаяся со стыдом, тревогой и вновь нарастающим возбуждением, не позволяет сосредоточиться. Скрип кровати почти оглушает, но Сара все равно впивается зубами в собственное запястье, пытаясь молчать, чтобы ничем, ни единым звуком не выдать своего состояния. Однако он выбивает из нее всхлипы с каждым движением, с каждым прикосновением горячего влажного тела к гладкой красивой коже без шрамов и рубцов. Он не дает ей возможности достичь оргазма второй раз, кончает первым, и уже сам не может сдержаться, глухо стонет, уткнувшись мокрым лбом в ложбинку между ее лопатками, сжимает ее бедра - обнаженные, беззащитные, не прикрытые надежными металлическими пластинами. Отстраняется внезапно, порывисто вздыхая, и Сара, помедлив несколько секунд, ложится набок, чувствуя, как ноют мышцы, как сжимаются внутренности, как подступает обида, что ей не позволили второй раз поймать ту жаркую волну удовольствия, что поднимается изнутри и заставляет содрогаться все тело. А он сидит на полу и смотрит мимо нее. В мягком желтоватом свете настольной лампы тени выглядят мягкими, а черты его лица - красивыми, и Сара совершенно не к месту вспоминает о том, что в его жилах, как рассказывали, течет кровь двух рас. Вспоминает, что он еще очень юн - на несколько лет моложе нее. Вспоминает, как он фыркал и кривился в ответ на ее попытки оказать ему честь, как дергался в тихой истерике, не желая жертвовать своей жизнью ради проекта, из-за которого умер его отец. Глядя на разбросанные возле кровати детали силовой брони, Сара вдруг вспоминает, кто она, а кто - он, и потрясенно озирается в поисках того, чем прикрыться. Неотвратимо осознает, что случилось нечто такое, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не должно было произойти. - Ну что? - сидя на полу, он поднимает на нее абсолютно трезвый, но почему-то тусклый, потухший взгляд. - За что ты теперь будешь меня презирать, страж Лайонс? Скомканная простыня едва прикрывает ее грудь и бедра, когда она пытается сесть, поправить мокрые растрепанные волосы. Начинает колотить нервный озноб, между ног липко и влажно, но теперь это вызывает лишь желание поскорее добраться до душа, отмыться, стереть с кожи его прикосновения, пот, следы слюны и семени... Но пока она думает об этом, он находит в себе силы встать и, ничуть не стесняясь ее неотрывного взгляда, неторопливо одеться, натянув белье и мятую одежду прямо на не успевшее остыть тело. Перед тем как выйти прочь, он смотрит на нее несколько секунд, словно размышляя о чем-то, но затем усмехается, качает головой. - Что? - севшим голосом спрашивает Сара, и мысль о том, что ей самой сейчас совсем не помешала бы выпивка, не кажется чем-то позорным. - Да ничего, - тихо произносит он, поддевая носком ботинка валяющийся на полу нагрудник. - Не беспокойся, я никому не скажу. Просто когда будешь уходить, смотри не забудь здесь свою долбаную честь.