Один маленький эпизод.

Дмитрий выглядел жалко. Я никогда не видел его таким, и не думал, что увижу. Бледная ободряющая улыбка скользнула по его болезненно сжатым губам, и тут же исчезла. Мари подошла к нему и обняла, кажется, она дрожала всем телом. - Что же теперь будет?... – услышал я ее тихий тревожный голос. – Но как же это возможно, Дима? Он отстранил ее, погладил руки. Сейчас они двое выглядели до крайности трогательно и хрупко, я ощутил желание уйти, оставить их наедине, но все же не ушел. - Феликс? – Дмитрий Павлович посмотрел на меня. – Что ты будешь делать? - Подчинюсь воле Ее Величества, хотя у нее и нет власти отдавать такие распоряжения, великие князья ей этого не простят. За нас заступятся перед императором, вот увидишь. - Но она действует от его имени! А если это его инициатива? - Тогда мы тем более должны подчиниться, иного выхода нет. Я не желаю быть бунтовщиком больше чем уже есть. И без того мы не на лучшем счету. - Так просто смиришься? – казалось, в голосе Дмитрия зазвучало разочарование. Я не ответил, только едва кивнул. Мари отошла к креслу, села, нервно стиснула руки. - Никто из семьи это так не оставит, – произнесла она решительно. С каким трудом этой женщине удавалось держать себя, я буквально чувствовал царящее в воздухе напряжение, оно сгустилось до предела, и казалось, покалывало кожу. - Одно хорошо – мы будем далеко отсюда, от всех этих сплетен и интриг! – бодрым голосом сказал я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. – Я думаю, нам повезло, Дмитрий, не печалься, ты не понимаешь, какая удача нам выпала! Мы будем свободны, хотя они будут считать, что наказали нас. Дмитрий посмотрел на меня как на душевнобольного. - Ради бога, оставь это, Феликс. Все рухнуло. Все напрасно. – Упавшим голосом произнес он. – Я не хочу больше об этом говорить, с вашего разрешения. – Он резко умолк, и я понял, что сейчас его лучше не трогать. Время неумолимо шло своим чередом, и каждая минута во дворце, казалось, оседала на наши плечи невидимым, но ощутимым пеплом. Пеплом сгорающих на наших глазах надежд. Первым должен был покинуть Петербург я. Меня ждал специальный поезд, он отходил через несколько часов. Но до отъезда еще было время, и я решил провести его в спокойной обстановке, хотя бы создать видимость оной. Дмитрий еще немного поговорил с сестрой, а я отправился в свои комнаты собираться в дорогу, впрочем, собирать у меня особо и нечего было. Выезжать из дворца великого князя до отбытия в ссылку мне было запрещено, и взять свои вещи я не мог, лишь то, что было у меня, когда я три дня назад приехал к Дмитрию – а было, мягко говоря, не много. Собрав свои скудные пожитки, я решил наведаться к Дмитрию, в надежде, что застану его одного. Так и случилось – Дмитрий собирался, Мари рядом не было. При виде меня он снова попытался нацепить на себя вид уверенный и невозмутимый, но ему это ничуть не удалось, хотя я и принял его старания за чистую монету. - Давай в карты сыграем, а? – внезапно предложил я. Дмитрий играл неплохо, с ним всегда было интересно проводить партии. Он легко согласился, и, раздобыв колоду, мы уселись за стол, Дмитрий сдавал, я следил за его движениями, в которых скрывалась отчаянная нервность. Мне очень хотелось успокоить его и подбодрить, но я не знал как. - Хорошо, что сейчас нас никто не беспокоит. Хоть на мгновение оставили в покое. – Произнес я. – Как Мари? Она была крайне бледна. - Сестра сильная, я думаю, даже посильнее нас будет, – усмехнулся Дмитрий. – Я почти и не волнуюсь за нее. Она лучше меня смогла поговорить с отцом. - А она за тебя – очень. – Я взял свои карты. Мысли мои были далеко от игры, я бездумно делал ошибки и вскоре позорно проиграл. - Да ну, - Дмитрий отодвинул карты, несколько из них упали на пол. Его пальцы вдруг коснулись моих. - Ты будешь мне писать, Феликс? – спросил он, сжав мою руку в своей – сухой и горячей сейчас. - Конечно. Скорее всего, нашу переписку будут просматривать, так что писать придется о скучных вещах. – Я улыбнулся. - Врешь. Почему мне кажется, что ты забудешь обо мне, как только сядешь в поезд? Мне всегда кажется так, когда за тобой закрывается дверь. - Потому что ты мнителен безмерно, Митенька. Я никогда не забываю о тебе. - И снова врешь. - Да сколько же можно обвинять меня во лжи? Это оскорбление, Дмитрий Павлович! – возмутился я, отняв руку, откинулся на стуле, покачиваясь, рискуя упасть на спину. Дмитрий встал, обошел стол, остановился позади меня, и я почувствовал его руки на своих плечах; он едва коснулся пальцами моей шеи. - А если придет твоя сестра? – спросил я с немалым ехидством. - Не придет. – Дмитрий не намерен был поддаваться. - Или камердинер?.. - Я приказал не беспокоить… - Или… Я не договорил – губы мне накрыла его ладонь. Я вдруг взял его ладони в свои и поцеловал каждую в серединку, и он удивленно смотрел на меня, не ожидавши такого с моей стороны. А я, ничуть не смущаясь, улыбнулся. Тогда Дмитрий сказал: - Я ничуть не верю, что мы что-то изменили, Феликс. Теперь моя очередь настала удивлению. - Тогда зачем же ты согласился, если не верил? – спросил я. - Из-за тебя, - просто ответил он, хотя в тот момент я бы предпочел этого не слышать. - Как это – из-за меня?.. Нет, Дмитрий, этого быть не может. А как же то, что ты мне говорил?! Как же твои речи? Твоя ненависть? Твоя гордость, твое самолюбие, в конце концов? Как же это? Его признание настолько поразило меня, что я вскочил, зашагал по комнате, заметался, словно ища выход. Я очень хотел, чтобы он тотчас сказал, что у него конечно же были еще причины. Иначе все это было слишком ужасно, и я был не готов. Дмитрий смотрел на меня упрямо и - внезапно – спокойно, вся его нерешительность куда-то ушла. - Я бы не хотел, чтобы ты... шел на это страшное в одиночестве, - тихо проговорил он, и я бессильно рухнул обратно на стул, закрыл лицо руками с тихим стоном. Я был разъярен, я был в бешенстве и отчаянии, потому что, по словам Дмитрия, – моя вина была в том, что он ввязался в весь этот чудовищный кошмар. Моя вина была в том, что он убил человека, и моя вина была в том, что ему предстояло покинуть родной дом. Я поборол в себе желание отвесить ему пощечину. Что же ты наделал? Что же ты натворил одним своим словом?.. Я едва не плакал от бессилия и невероятной жалости к нему и к себе. Нет, он конечно же врал – для красного словца, для пущего эффекта. Дмитрий наклонился и поцеловал меня в висок, затем в скулу, потом в губы, выпытывая поцелуй в ответ, обнимая меня, хотя я сейчас и дрожал от злости. Он умел требовать – и сейчас он требовал. Наверное, Дмитрий единственный, кто мог себе позволить требовать, остальные только униженно, опостыло, просили. Я прикрыл глаза, легонько отвечая ему касаниями, чувствуя его тепло, его жажду жизни, бьющуюся под тонкой кожей, его молодость, его сдерживаемую обреченную страсть, которая разгоняла сгустившийся над нами могильный холод предательств и разочарований. Этого мне будет не хватать, когда я покину его – вдруг подумал я с невероятной нежностью и печалью. Этого мне порой так не хватает среди блистательной пустой толпы. Этого мне не хватало все время нашего затянувшегося знакомства. И это самое он сейчас во мне уничтожил, отнял у меня. Одной всего лишь фразой. Но, конечно, тогда я не сказал этого ему, как не сказал и много после. Дмитрий наконец разжал руки, отпустил меня и подошел к дубовому шкафчику, выдвинул один из небольших аккуратных ящичков, порылся в нем и вернулся, протягивая что-то на ладони. - Возьми, на удачу. Это был маленький круглый камень с дыркой почти посередине. Куриный божок, таких много бывало в Крыму. Я взял серый невзрачный камушек, рассеянно потеребил его в пальцах; камень был теплым от чужих ладоней. Какой никчемный простой подарок. Уже позже, в поезде, глядя в окно, в темноту, на убегающие назад леса и поля, под конвоем, один на один с собой, я сжимал в пальцах гладкие бока камушка и вспоминал слова Дмитрия, что он сказал мне перед самым отъездом. И внутри меня с каждой секундой, с каждым стуком колес крепла слепая и непоколебимая решимость – сделать все, чтобы никогда, ни на одну секунду не пожалел он об этом коротком и таком глупом "из-за тебя".