Каждую ночь

Каждую ночь она приходит к нему в склеп. И каждый раз это происходит по-разному. Порой она резко вышибает многострадальную дверь ногой, заполняя всю округу оглушающим грохотом. Иногда бесшумно проникает в помещение и почти незаметно подкрадывается к нему сзади, а он усердно делает вид, что не знает о ее присутствии. А бывает, что она долгое время топчется на пороге, сомневаясь – входить или нет, и тогда он сам выходит к ней и продолжительно смотрит в ее лицо. Она почему-то очень ярко помнит каждый такой взгляд. В те мгновения его голубые глаза кажутся особо выразительными, и что в них - весь мир. Только когда она пытается его разгадать или понять, что же в нем таится, появляется какая-то незримая преграда, в очередной раз отделяющая ее от реальности, которую она привыкла принимать, и ведущая в неизведанность. Тогда она опускает голову, покорно вкладывает свою узкую ладошку в его руку и позволяет увести себя вовнутрь. Каждый день она боится признаться себе в том, как сильно ждет ночи, как ей хочется вернуться в прохладное, мрачное, но от этого не менее уютное помещение. Ей нравится запах свечей, сигаретного дыма и земли, витающий в воздухе старого склепа, и аромат его кожи – когда она как бы невзначай утыкается носом в его шею, торс или спину. Она все делает как бы невзначай – ей хочется быть такой же, как прежде, хочется казаться сильной и грозной, и никак не выдавать своих настоящих желаний. Он об этом знает, и поэтому никогда ее не ждет. И ему совершенно не хочется думать о неожиданностях: это никогда не приводит ни чему хорошему. Он больше не может ее ждать, или он просто устал, но это уже не важно. Спайк больше никогда не осмелится думать о появлении Баффи. А она об этом не знает. Когда их пальцы в очередной раз переплетаются, он легонько целует ее в уголок рта – только для приветствия, - ее сердце начинает стучать очень быстро, земля под ногами плывет, но она в очередной раз навешивает маску равнодушия или раздражения. Она понимает, что это его убивает, но иначе не может. Она не хочет делать ему больно, но из раза в раз бьет его по самому больному месту: это можно увидеть в его глазах, когда в их мире вдруг что-то ломается. Что-то сгорает. Она не помнит, с каких пор перестала чувствовать себя живой. И, кажется, она об этом даже не знает. Днем жизнь бьет из нее ключом, она кажется веселой и даже верит в это, улыбаясь друзьям, заботясь о Дон, уничтожая монстров. Она верит, что ее жизнь вот-вот наладится, хочет в это верить, и старается не думать о грустном. И только по вечерам к ней приходит осознание, что что-то в ней погибло, и воскресить это можно лишь в одном месте, лишь с одним знакомым ей существом. Он не пытается о ней не думать – знает, в этом нет никакого смысла. И он не пытается ее забыть, и даже отчаянно желает встречи, но никогда не решится сделать первый шаг. А она каждое утро обещает себе, что эта встреча была последней. Она никогда не засыпает в его объятьях, борется со сном, чтобы растянуть эти последние мгновения с ним. Ей всегда очень грустно видеть его в последний раз. Может быть, именно поэтому, она не выдерживает, и снова возвращается. Бывает, что она его ненавидит. Называет ненужной вещью, бестолковым существом и безмозглым ублюдком; бьет по лицу или по ребрам, бросает по помещению, ломая мебель и сбивая свечи. А потом грустно улыбается, обрабатывает его раны, гладит по жестким волосам и виновато опускает взгляд. В такие моменты хочется сказать что-то успокаивающее и утешительное, хочется быть нежной и доброй, и так трудно это прятать под маской злобы. И ей постоянно кажется, что он прекрасно знает о ее настоящих чувствах. В некоторые моменты Баффи очень хочется о них сказать. Просто подойти, обнять и прошептать на ухо то о том, как он ей нужен, и как с ним хорошо. Как она скучает днем и хочет, чтобы он никогда ее не оставлял. Ее всегда что-то останавливает – то ли страх менять собственную жизнь, то ли боязнь нарушить установленные ею правила их отношений. И все же однажды она сказала ему, что любит. В тот момент он был рядом, быстро и отчаянно двигался в ней, грубо прижимая ее тело к холодной шершавой стене, и за стонами не услышал мимолетного признания. Тогда Баффи просто обмякла в его руках, уткнулась лицом в его плечо и безмолвно глотала слезы. А он немедленно остановился, но не вышел из нее, и ласково гладил по спине и волосам, целовал в макушку и виски. И даже если заметил, что она плачет, то ничего не сказал. А потом так же тихо отнес к кровати, укутал в простыню и снова обнял. После этого она ненавидит себя еще сильнее – за слабость, и ее еще сильнее тянет к нему – она ему верит. Верит, но никогда об этом не скажет, и даже не подумает. Каждое утро она убегает из его склепа, ничего не сказав на прощанье, и даже не посмотрев ему в лицо. И после этого всегда чувствует еще большее опустошение. Порой Баффи кажется, что она стала зависимой – от него, от его голоса, рук, запаха, от мира его глаз. Все чаще она ловит себя на мысли, что хочет потеряться в нем и никогда не возвращаться обратно. А днем – испытывает отвращение к самой себе за неспособность снова начать жить. Она запрещает себе думать о тех случайно выроненных словах, убеждает себя, что не стоит придавать им значение – в момент страсти ей доводилось говорить и не такое. И все же мозг, словно в шутку, то и дело заставляет ее вспоминать о тех секундах и задумываться об их смысле. Тогда ей кажется, что это признание могло бы все облегчить, и даже сделать его счастливым. Она ловит себя на мысли, что ей хотелось, чтобы ему было хорошо. И только спустя десятки ночей, после сотни ссор и оргазмов, после бесконечных оскорблений и пользований им, ей снова хочется повторить свои слова. Она лежит на полу, раздетая и почти изнеможенная, наслаждаясь легкой истомой и его прохладной кожей под ленивыми прикосновениями пальцев. Он молча рассматривает потолок, не шевелится и не дышит, и кажется таким печальным, что у Баффи возникает желание заставить его улыбнуться. Не нагло и самодовольно, как он это делает чаще всего, а легко, нежно – так, чтобы эта улыбка принадлежала только ей. Он не раз говорил ей о своей любви, но почти никогда не улыбался вот так. Ей тоже становится грустно. Баффи целует его живот, и гладит на нем кубики мышц, потом с улыбкой смотрит в лицо вампира, но поймать его взгляд не получается. Слишком уж отрешенным выглядит Спайк. И тогда она передумывает. Снова располагается рядом с вампиром, утыкается носом в его кожу, и ближайшие несколько часов почти не шевелится. Она больше не находит в себе сил поговорить, снова считает это глупостью и ненавидит белобрысого вампира. Спит с ним, бьет его, оскорбляет и… все еще ждет ласковой улыбки. Спайк много пьет и сходит с ума. А еще чего-то ждет, и каждый раз пытается оборвать в себе надежду. И порой ненавидит истребительницу, которая так беспардонно поселилась в его сердце, а он ничего не может с этим поделать. Ожидание следующей встречи почему-то невыносимо, у нее дрожат руки, и перехватывает дыхание. Она ловит себя на том, что скучает, и впервые открыто думает о нем – вспоминает его лицо, каждую черточку: резкие скулы, чувственную линию рта, ямочку на подбородке, и шрам на брови. Почему-то хочется плакать. И видеть его счастливым, и смеяться вместе с ним, и ни о чем не переживать. А потом снова перед глазами появляется вечная огненная преграда, и отчаяние накатывает с новой силой. Она думает о том, что вечер очень скоро закончится, и она снова сможет к нему прийти. Тихо-тихо, легонько поцеловать и сказать, что отныне все изменится – она не будет мучить ни его, ни себя. И тогда он ей тепло улыбнется, и впервые в жизни она будет с ним нежной. Она будет чувствовать себя очень виноватой, но он успокоит ее так, как может только он, и Баффи поверит каждому его слову. Она снова будет ему верить, и не станет прятаться. Он будет счастлив, и она приложит для этого все усилия. Да, именно так все и будет. Она грустно улыбается этим мыслям и осторожно крадется по темной квартире в свою комнату. Каждую ночь Баффи засыпает в своей небольшой квартире и приходит к нему в склеп. Каждую ночь она боится оторваться от него хоть на мгновение, и теперь не скрывает своего отчаяния. Она ложится спать в Риме, и почти сразу оказывается в ожившем Саннидейле, в склепе Спайка. Каждую ночь вампир старается не думать о ней и идет в замызганный бар на углу соседней улицы, и напивается до потери памяти. Каждую ночь он думает о том, что она где-то в другом мире, который для него закрыт; гипнотизирует взглядом телефон, но так и не набирает номер. Он ложится спать под утро, в далеком Лос-Анджелесе, и у него больше нет сил думать о погибшем Саннидейле. Каждый день она все меньше ждет его появления, и ей все больнее думать о предстоящих ночах. Каждый день ей хочется сказать себе, что мир иллюзий не может заменить настоящую жизнь, но она еще не скоро узнает, что уже давно перестала различать сны и реальность. И каждый день все сильнее и сильнее отделяет от нее Спайка.