Съешь меня

У Стайлза тонкие пальцы, бледные губы, слезы на щеках,бледных,словно парное молоко. - Ну, ну, - ласково говорит Питер и треплет его по щеке. – Не плачь, мальчик , кто-нибудь обязательно тебя вызволит. Скотт и Дерек , например, они же всегда это делают. Стайлз выгибается под ним дугой, бьется в упругих путах из веревок и стонет; Питер ловит этот жалобный звук кончиками пальцев, смазывает по чужим губам, приоткрытым, мягким-мягким, теплым, как свежевыпеченный бисквит. Потом наклоняется и проводит языком вдоль сахарных ключиц Стилински , после чего целует гладкую ложбинку между ними, где нервный трепет пульса, поверхностного, сбитого, дрожит крыльями бабочки. - Когда они тебя спасут... Кончик языка лижет сладкую-сладкую кожу, снимает с нее капельки холодного пота ; Хейл не угрожает – он просто развлекается, но как же сложно помнить о том, что это игра. Он сам определяет правила, и эта темная спальня, ставшая темницей для Стилински – всего лишь игровая площадка для Питера. У него столько потайных, опасных желаний, по-детски несдержанных, которые он жаждит провести - Если они тебя спасут... Острые ногти впиваются в кожу под ребрами, проникают под нее, оставляя метки, и Стайлз кусает свой кляп – плотный комок простыни , небрежно скатанный Питером и заткнутый ему в рот; сдавленный крик боли переходит в неровный, напряженный вздох удивления, и от приторной сладости вяжет язык, когда оборотень , с кривой ухмылкой нагнувшись над ним, прижимается губами к кляпу, поцелуем вдавливая его глубже. - Ах да, они же не знают, что ты в беде. Никто не придет. И это звучит... странно, полушутливо, на грани издевательства; когда Стайлз начинает трепыхаться сильнее, мотать головой, издавая короткие всхлипы, Питер только крепче затягивает узлы веревки, и она, пружинистая, тугая, низко гудит, вибрируя. Распяленный в собственной постели, Стилински жмурится от страха, замирает, пока чужие губы охватывают его пальцы – ласкают, целуют, смыкаются плотнее. Хейл не стесняется низко сладко постанывать, пока сжимает губы, ритмично опуская и поднимая голову, посасывая хрупкие пальцы, холодные и почти прозрачные. - Сладко. На вкус – как изнанка рождественского мятного леденца, как ванильная глазурь на капкейках, как молочная пряность трюфелей с белым шоколадом. Питер вылизывает чужие пальцы, пробегаясь своим языком по тонким косточкам, царапает острыми кончиками зубов – все в ряд, будто подпиленные, хищные, осталось только вцепиться и откусить лакомый кусочек. Но он пока еще не забылся, не потерял ощущение игры, и поэтому не делает слишком больно; кусает, не смыкая челюстей, и густая вязкая кровь,будто сахарныйи сироп, струится по его губам. Она вязкая, ярко-красная и пахнет мармеладом, она липко льнет к зубам и к деснам, щиплет приторной, насыщенной сладостью язык, заставляя задыхаться от ощущения, будто легкие забиты сахарной ватой. И Питер морщится, но сильнее вонзает зубы в упругий марципан пальцев Стайлза –снежно-белый под глазурью, с едва уловимым оттенком живого, розового цвета, как рассветные облака, укутывающее злое и жаркое солнце. Стайлз Стилински глухо кричит, когда Питер надкусывает его пальцы – мокрые от слюны, согретые у него во рту, живые и вместе с тем будто кукольные. Сахарный, фарфоровый, мечется под оборонем , охватывает его бедра ногами, как будто этим не приблизит его к себе, а оттолкнет. Нет. Питер , искусный и хищный, холодный, ревнивый, голодный оборотень , терзает размягчившуюся массу, отщепляет небольшие кусочки – две верхние фаланги, от указательного и среднего пальцев, - с хрустом раскусывая острые косточки и слизывая выступающий на оголившейся изнанке кровавый сироп, густой и ароматный. - Не плачь, я терпеть не могу видеть, как ты плачешь, - бормочет Питер глухо, уже потом, через несколько постыдных для Стайлза минут, что нужны для того, чтобы избавить конфету от обертки, снять все эти ненужные слои одежды, как лепестки, один за другим, оголяя сладкий праздник обнаженного тела. Сероватая кожа ладоней оборотня кажется мертвенной на фоне этой яблочной-нежной-цветочной бледности. Хейл не думает о том, больно ли Стайлзу пока поддерживает его под узкие бедра, пока двигается внутри, от такта до такта выверяя дыхание. Только видит одуряющую, дурманную дымку перед глазами, да слизывает слезы Стилински. Волосы Стайлза пахнут жвачкой – такой детский и невинный аромат, что хочется зарыться в них лицом, вдыхать, безудержно и жадно, кусать их, ощущая, как они липко и влажно тают на языке. Он весь ненастоящий. Даже если разговаривает. Питер произносит это несколько раз подряд, вбивая толчками худых бедер, вливая горячим дыханием в мочку уха: - Ты фальшивка. Фальшивка. Фальшивка. И я так сильно хочу тебя, что я готов тебя съесть. Он знает, что больше всего на свете боится увидеть сейчас глаза Стайлза, и поэтому наваливается сверху, не давая тому повернуть голову, и отчаянно, грубо врывается в него, растягивая неподатливое, такое удивительно живое тело, и снова толкаясь в него и выскальзывая. - Я съем тебя целиком... по кусочку. Буквально. Сахарная плоть не горчит на вкус, кости дробятся со звонким хрустом, тонкая кожа рвется под укусами, сумасшедше сладкая и удивительно теплая. Это лучше эклеров с кремом, лучше горячих булочек с корицей, лучше всех хэллоуинских сладостей, которые никогда не доставались Питеру просто так. Слишком сложно оставить что-то напоследок, отказаться от самой лакомой части, одернуть себя... Сладкое пиршество кажется вечным, а голод – неутолимым, и, вгрызаясь, впиваясь, глотая, откусывая большие куски, мягкие, упругие, как зефир, упоительно вкусные, Питер впервые не может сказать себе «хватит». После всего он раскидывается на постели Стайлза , посреди его благоухающей одежды и запачканных кровавым сиропом простыней, и сердце, горячее, розовое, бьющееся, маленькой птицей лежит в его ладони. До тех пор, пока оно живо, все еще можно исправить,Стилински может снова стать... целым. Секундное сомнение перерастает в уверенность: эта игра пришлась Питеру по вкусу, он хочет повторить ее. Тогда он приносит стае сердце Стайлза Стилински . Говорит что-то об ужасном чудовище, которое преступно любит невинных мальчиков , сам украдкой слизывая липкие следы с пальцев. Потом улетает прочь. От него долго ничего не слышно; лучшие доктора Бикон Хилз возвращают Стайлза к жизни, но слухи о чудовище так и остаются слухами. В один из вечеров Стайлз ложится в постель, и его – невинного , мягкого, гибкого – обвивают чьи-то руки, и знакомый голос шепчет: - Я вернулся за добавкой. Пока кожа тает у него во рту, Питер еще слышит шелестящие выдохи Стайлза , который обнял его, словно бы прощая. На этот раз они обходятся без кляпа. На следующий – без веревок. С каждым визитом вампира Стайлз Стилински кажется все слаще, а Хейл больше не хочет обычной пищей и даже кровью – то, что ему нужно, в самом сердце Бикон Хилз , приманка, наживка, которую достаточно попробовать однажды, чтобы навеки пропасть. В одну из ночей мальчик приходит сам, невинный и обольстительный. У него тонкие пальцы, бледные губы, слезы на щеках, бледных, как парное молоко. Но это больше не слезы страха. - Съешь меня, - говорит он тихо и Питеру остается только подчиниться. Теперь это действительно игра для двоих.