моей цветущей души

Боже, она никогда так не краснела!.. Никогда так не краснела и никогда не чувствовала себя настолько глупо, неуместно, смехотворно и жалко, как в тот миг, когда он впервые зашёл в класс. Она сразу отворачивается от него, вошедшего: рубашка выправлена, верхние пуговицы расстёгнуты, развязанный галстук висит на шее, руки в карманах, на лице широкая, и, к слову, очень добродушная ухмылка. К такому она не была готова. Юнги очень серьёзно рассчитывала прожить всю жизнь абсолютным рекордсменом по количеству влюблённостей. В смысле, остаться на нуле, идеальном округлом нолике, в котором ничего, и вокруг тоже. Юнги, вопреки образу эдакой тонкой натуры, не влюбляется ни в книжных героев, ни в персонажей кино, ни в звёзд поп-сцены. Она не влюбляется в котят, картины, закаты и так модный сейчас среди сверстниц ванильный латте. Она не влюбляется и никого не любит. Нет, она не циничная, злая или холодная. Она хорошая, просто так спокойнее. Просто она рыба. А сейчас Юнги краснеет, как отваренный рак, забывает, как дышать, и хватает своим розовым мягким ртом воздух так, словно не привыкла вдыхать его, словно её за хвост выдернули из родной воды. Потому что он остановился у доски, оглядел класс, а потом просто подошёл и плюхнулся за соседнюю с ней парту. И уставился, глазами своими весёлыми, горящими. - Привет, красавица, как тебя зовут? Юнги отворачивается с такой скоростью, что её каштановые волосы в косых солнечных лучах начала десятого утра резким всполохом отдают вишнёвым. Юнги отворачивается так резко, что с её чёлки слетает заколка в виде серебристой рыбки, и с тихим тоненьким звоном катится по полу. Юнги закрывает лицо рукой и тяжело дышит от смущения, кто-то из одноклассников шепчет «тут без вариантов, парень, ищи себе другую», стерва Техён с первой парты в голос говорит «да она ж безумная», и класс одобрительно гудит. Юнги никогда так не краснела, никогда не чувствовала себя так глупо, неуместно и смехотворно, но никогда ещё, ещё ни одно сердце не пело таких дивных, захватывающих, пронзительных песен, ни в одной груди в какие-то мгновения не расцветали такие сады, что райские меркнут на их фоне. Юнги влюбилась, с первого взгляда, как и положено хорошенькой девочке в шестнадцать лет. Юнги ужасно хочется понравиться, чтобы он ещё раз спросил её имя, хотя в этом нет нужды: за две недели он, наверняка, прекрасно его выучил. Но Юнги ужасно хочется понравиться и, однажды на уроке, поймав его любопытный взгляд, она заводит прядь тёмных волос за ухо, и смотрит на него искоса. Он тихо смеётся, зажав рот ладонью, только, почему-то, не обидно совсем. Когда Юнги вспоминает известную формулу кокетливого взгляда «в угол – на нос – на предмет» от Мерлин Монро, и пытается произвести на него впечатление эдаким «выстрелом», у Намджуна делается такое лицо, словно он случайно проглотил муху. Юнги расстраивается и с трудом дописывает контрольную по анатомии, в которой, вообще-то, неплохо понимала. А со звонком, когда она только принимается аккуратно складывать тетрадки и учебники в портфель, он подходит к ней, наклоняется, и от него пахнет мандарином, у него дерзко выкрашенные в пепельный цвет волосы, и в глазах пляшут развесёлые черти. - Это ты так кокетничать пытаешься? – Ласково гудит он, пытаясь заглянуть в её напуганные глаза. А она снова краснеет и смотрит в парту. – Я угадал? Смотри, как нужно. И он, скотина, сволочь, гад, подонок, перехватывает её тоненькое белое запястье своей огромной ручищей и, направляя, её же рукой снова заправляет прядь волос за хорошенькое ушко. - Нежнее... Мягче. Ты же девочка. - Я рыба, - отрезает Юнги, выдёргивая руку, - и шепелявая, - шепеляво добавляет и, подхватив портфель, уносится из класса, едва сдерживая слёзы. На следующий день Юнги гордо задирает нос и вообще не смотрит на этого нахала, словно и нет никаких садов прекрасных и дивных песен. Вот ещё. Ха. Намджун смотрит на неё и улыбается, потому что она до того хорошенькая, когда сердитая. В знак примирения он протягивает ей её заколку в форме рыбки на раскрытой широкой ладони. Юнги только фыркает и поджимает губы. Заколки ей безмерно жаль, но не снисходить же теперь до этого ужасного человека. Юнги меняется, неуловимо, почти незримо меняется, и никто толком понять не может, в чём, хотя все присматриваются. Сначала брови стали потоньше и поаккуратней, потом ногти заблестели бледно-розовым лаком, чего с Юнги не случалось никогда. И волосы стали прямее, шелковистее и ярче, и заколок прибавилось, каждый день новая. И какие-то браслетики, серёжки-гвоздики. Всё скромное, неприметное, но на фоне той Юнги, к которой все привыкли, новая казалась одноклассникам буквально моделью, сошедшей со страницы самого дорогого журнала. А потом, как завершающий торжественный аккорд, Юнги рисует небольшие стрелки в уголках глаз, и мажет свои розовые, потрясающе мягкие на вид губы прозрачным бальзамом, который до того соблазнительно пахнет вишней. Намджун стонет и бьётся головой о столешницу парты, потому что рыбка до сих пор обижается и злится, хотя он в толк взять не может, что такого уж страшного он натворил. - При всех, - тянет стерва Техён, в один день переметнувшись на сторону одноклассницы, что поистине есть чисто женская логика, подвластная только юным девушкам, - ты при всех указал ей, что она совершенно не умеет заигрывать. Дурак ты, оппа, тот ещё дурак. Намджун хмурится, а Юнги снова краснеет, как тогда, когда он впервые зашёл в класс, и, не вынимая рук из карманов, заставил её сердце трепетать и петь. На следующий день учитель говорит, что Намджун сильно простудился и, вероятно, не появится до тестов, поэтому хорошо бы назначить того, кто будет приносить ему конспекты каждый день. Все смотрят на Юнги, но она поднимает вверх свою тетрадку с анимэшной девочкой-воительницей на обложке, как бы напоминая, что рыбьими плавниками человеческие корявки писать нелегко, так что вряд ли этот дурачина что-то разберёт. В школу ходить становится невыносимо скучно, так скучно, что Юнги начинает рисовать на полях тетрадей вместо того, чтобы записывать то, что усердно говорит учитель. Хочется спать, кофе, пирог с мясом... Нет. Нет, решительно, всё это такая чушь. Хочется увидеть этого добродушного дурака. И пусть бы он сделал для неё что-нибудь ещё, она непременно нашла бы любой, хоть самый дурацкий, повод его простить. И снова можно было бы искоса смотреть на его руки, постоянно чем-то занятые, на его пухлые губы, смешно беззвучно повторяющие то, что он записывает, на широкие плечи, которые, кажется, раза в два шире её собственных. И снова, снова краснеть, когда он смотрит, то весело, то любопытно, то, кажется даже, нежно. Намджун возвращается через полторы недели, совершенно отдохнувший и довольный собой, тут же встаёт перед Юнги и, без всяких приветствий, принимается вынимать маленькие пусеты из бледных мочек её ушей. Сначала один, потом второй, терпеливо закручивая золотистые застёжки и отправляя серёжки в цветастый пенал Юнги. Которая, к слову, удивлена настолько, что даже не мешает, не противится, даже звука не издает, пока деловитый Намджун вставляет ей в ушки другие, кажется, висячие, серёжки. - Вот, - наконец, улыбается он, достаёт телефон и фотографирует, показывая остолбеневшей Юнги, - смотри, это ты, справа, а это я. Я слева, потому что я в твоём сердце. Юнги, немного ошалевшая, смотрит на двух хорошеньких рыбок в своих ушах, у одной вишнёвые глазки-камушки, а у другой зелёные. - Но... - Это селёдки, - очень серьёзно говорит Намджун, - мне нравятся селёдки, пусть будут? - Пусть... - Давай встречаться? – Вот так сразу, в лоб, спрашивает Намджун, пока не кончилась перемена, пока Юнги не начала сердиться, а весь класс не начал комментировать. И Юнги кивает, опять краснея до удушья, но больше не отворачивается, только глаза опускает, и улыбается. Апрель расчерчивает улицы полосами яркого солнечного света и густых теней от деревьев, Юнги идёт в пыльном на цвет коротком платье в цветочек. Это платье носила ещё её мама, когда была такой же девочкой, но Юнги нравится, она вообще странная, у неё в ушах висят селёдки. Она идёт, на плече висит алая сумка, на ногах прекрасные тёмно-синие босоножки, ей хорошо и радостно, потому что выходной. Нет, вовсе не поэтому. А потому что он, возмужавший и ещё раздавшийся в плечах за год, подходит к ней, берёт своими огромными ладонями за узкую талию и кружит перед тем, как поцеловать. OWARI