Семь

Томасу семь месяцев. Он слюнявит собственные пальцы, слышит громкие голоса родителей, пытается ползать и улыбается. Его фотографируют, родители считают, что он — самое милое существо на земле, и эта теория вполне доказана. Томасу два года. Мама неустанно говорит ему, что он — самое прекрасное, что есть на планете, одевает на него светлые хлопчатые брюки, серую майку, дома аппетитно пахнет лазаньей, в воздухе летают пылинки, через полчаса придут гости, родители суетятся, а Томас стоит напротив зеркала, смотрит на себя и пытается понять, что такого его мама в нём нашла. Он не видит ответа. Томасу пять лет. Он говорит, что уже большой и сам ходит в детский сад. Гэлли бьёт его лопаткой по голове, а Томас в ответ высыпает на него песок из своего ведёрка. Сладкая месть отдаётся болью от ударов по заднице, которые он получает от пришедшей забирать его матери. Она говорит, что так нельзя, а потом, глядя, как он размазывает по лицу сопли, хитро улыбается и понизив голос добавляет, что нужно было просто ударить лопаткой в ответ. Томас почти успокаивается, они идут домой пешком, потому что его мать хочет, чтобы он успокоился и отец не видел его зарёванным. Их путь лежит через парк, аллею и один перекрёсток. Садящееся солнце и его отблески на розовеющем небе завораживают Томаса, он слышит, как его мать говорит, что мир — прекрасен, а потом думает о том, что он не может быть красивее этого заката. Томасу семь лет. Он первый раз в первый класс, мир открывает перед ним новые горизонты, он предвкушает невероятные открытия, впервые идя в школу. Мать попросила его постоять около «вон того вот угла», пока она сама сходит узнать, в какой кабинет его нужно отвести. Томас стоит, разглядывая собственные ладошки, а потом чувствует, как на него смотрят, резко поднимает голову и встречается взглядом с тощим маленьким парнишкой, тёмные глаза которого заинтересованно смотрят на него, пока он идёт мимо. — Что? — Спрашивает Томас. Мальчик останавливается прямо рядом с ним. — Ничего. Они молча смотрят друг на друга, словно никогда не видели детей прежде, а потом мальчик говорит: — Привет, я Ньют, а ты? — Привет, я Томас. — Зачем ты такой официальный? Или ты выходец из британских королевских семей? Томас не знал, о каких таких семьях говорит Ньют, поэтому сконфузился и стал бегать глазами по сторонам. — Я буду звать тебя Томми. — Почему? — Мне так больше нравится. — Да? — Ну да, — Ньют улыбнулся. Томас не был уверен, прав ли он, но, кажется, этот мальчик вполне мог бы потягаться с Самым Прекрасным Во Вселенной, чем бы оно ни было. Томасу десять. Они с Ньютом навсегда, они одноклассники и живут рядом, что для них является безошибочно лучшим из существующего. Их времяпрепровождение сравнимо и соразмерно разве что c их детской привязанностью друг к другу, Ньют постоянно рассказывает Томасу что-то новое, а тот никогда не даёт друга в обиду. Он ругается и хочет, чтобы Ньют звал его хотя бы Томом, что будет звучать более мужественным и совсем по-взрослому. Ньют хохочет и продолжает тянуть «Томми» на разный лад. Томас обижается, но, если честно, ему уже как-то привычно слышать это «Томми», заставляющее его чувствовать себя кем-то особенным. Гэлли бьёт их обоих книжками по башке, за что постоянно получает от Минхо, при его-то возрасте ругающегося и ведущего себя «совсем по-взрослому». Ньют закатывает глаза и просит Томаса не пытаться стать таким же. На вопрос «Почему» он тихо отвечает, что Томас и без этого лучший из всех, кого Ньют знает. Томасу четырнадцать. Ньют захаживает к нему в шесть тридцать по пятницам, а в субботу Томас у него после полудня, как штык. Они разговаривают о нескором будущем, Гэлли пытается бить их по головам, но Томас научился быстро бегать, а Ньют — увёртываться. Минхо ругается ещё пуще прежнего, он харкается, как старый пьяница, и Томас всё ещё подумывает над тем, чтобы взять с друга пример. Гэлли знакомит их с Алби, Томас очень рад, потому что этот парень им улыбается, а ещё потому, что Томас любит новые знакомства. Ньют тоже рад. Они не перестают общаться, но Томас всё чаще слышит «Давай возьмём с собой Алби», его это напрягает, он терпит, но это действительно странно, и он не может понять, какого черта так нервничает. Он верит в их с Ньютом дружбу так же сильно, как и в то, что его мать — это его мать. Он верит в его с Ньютом дружбу. Но не верит в Ньюта и в то, что-то, что может потягаться с Самым Прекрасным Во Вселенной, чем бы оно ни было, приковано к нему. Томас боится, что чертов Ньют оставит его и их дружбу. Томасу пятнадцать. Они справляют его День Рождения дружной компанией ребят, кто-то принёс парочку бутылок пива, они все хохочут и очень счастливы. Ньют крепко-крепко обнимает его, шепчет поздравления и признаётся в любви, Томас говорит, что тоже его любит, все вокруг улюлюкают, Томас смеётся, говоря, что Ньют для него словно брат. Ньют улыбается, но не более. Томасу шестнадцать. Он застукивает Алби и Ньюта в комнате Ньюта, по обыкновению придя к нему в субботу, после полудня, чтобы завалиться на его мягкой ковёр и листать старые комиксы. Томас вылетает как ошпаренный, сердце подскакивает к горлу и душит его, он бежит и бежит, это, пожалуй, самое сильное потрясение в его жизни, он задыхается, падает около какого-то дерева в парке, что был через перекрёсток и аллею от его дома, падает и плачет. Перед глазами тяжело дышащий Ньют, с которого почти снял футболку нависающий сверху Алби. — Если они продолжили после того, как я был там, я убью их. Господи, я убью их. Сердце пытается вылезти наружу всеми способами, Томас ссылается на бег, поднимается и опять бежит, воображение подсовывает ему картинки с развращённым, раздетым Ньютом, который стонет и выгибается, пока его трахает чертов Алби, Томас останавливается посреди улицы, мимо идут люди, а он начинает орать и бить себя по голове, от него шарахаются, кто-то, скорее всего, пытается вызвать скорую для больного, но Томас убегает. Мать звонит ему часов в восемь, а потом в девять и в десять, в одиннадцать, в полночь, его забирают копы и он сидит в обезьяннике до утра. Он пропускает школу, игнорирует Ньюта и не может смириться с тем, что что-то, сравнимое только с Самым Прекрасным Во Вселенной достаётся какому-то Алби. Потом он стискивает зубы и говорит, что всё нормально. Нормально настолько, насколько нормально оно может быть. Томасу семнадцать. Он встречается с Терезой, пока Ньют встречается с Алби. Они гуляют вдвоём, а потом расходятся, не говоря ни слова. Тереза зовёт его Том, но это не так. Не то. Она рассказывает ему, что мечтает научиться гипнотизировать и управлять людьми, как куклами, вроде шутя, а вроде говоря чистую правду. Она целует его, но ему не нравится. Он предлагает ей остаться друзьями, а Тереза как-то вроде оскорбляется, а потом фыркает, говоря, что Минхо ей с самого начала понравился больше. Томас покупает бутылку вина по фальшивым документам, букет роз, отправляется к Ньюту и стучит ногой в дверь. Томас знает, что каждый четверг его родители уезжают загород, а Алби он, если что, вышвырнет собственными руками. Их дружба терпит кризис, крах, это какой-то идиотизм, Томас стучит настойчивее, орёт, Ньют открывает ему, смотря на розы и бутылку вина, которые тут же впихивает ему Томас. — Это…мне? — Ой, просто забери. — Что-то случилось? — Нет, знаешь, отдай бутылку обратно, — Томас бесцеремонно заходит в прихожую, снимает обувь, силится открыть бутылку и ему это удаётся на ура, он делает несколько больших глотков, а потом смотрит на Ньюта, всё ещё держащего дверь открытой. — Что, Алби здесь? Мне уйти? Ньют медленно закрывает дверь, сдержанно отвечая: — Нет, он ушёл незадолго до твоего прихода. Сердце Томаса скачет в груди и бьётся о рёбра. — О. Вот как. — Он опять пьёт вино прямо из горла, а потом говорит, — Знаешь, мне следовало стать таким, как Минхо. Ньют как-то сразу расслабляется, говорит: — А, так это для Терезы цветы… Она тебя бросила? — кажется, словно розы сразу отяжелели у него в руках и всё, чего он хочет, так это поскорее от них избавиться. — О, да брось, я плевал на Терезу. — Томас морщится, пьёт и давится, потом опять пьёт, у него начинает кружиться голова, он выпил больше половины бутылки за пару минут и ему кажется, что это кончится чем-то плохим, но, в принципе, какая разница? — Если бы это было ради Терезы, боже. Ради Терезы. Томас опять пьёт, а потом ставит бутылку, фыркает, указывает на Ньюта пальцем, говоря и одновременно приближаясь к нему: — Если бы я был как Минхо, мне бы не потребовалось напиваться, чтобы сделать это. Он хватает Ньюта за ворот рубашки, тянет к себе, и их губы сталкиваются, и Томас понимает, что всё до этого, Тереза, другие девчонки, это всё было не тем, и что все те поцелуи не были поцелуями, Ньют удивлённо приоткрывает рот, Томас пользуется этим, углубляя поцелуй, ноги Ньюта, кажется, подкашиваются, он цепляется за плечи Томаса, а тот, в свою очередь, обхватывает его одной рукой за талию, притягивая ближе к себе. — Но Минхо никогда бы не сделал этого, — Ньют ошалело смотрит на Томаса, а того сначала парализует, а потом он опять лезет целоваться, Ньют податливый, как Томас и представлял себе до этого. — Завтра же ты расстаёшься с Алби. — Хорошо, — Ньют шепчет Томасу в губы, ожидая следующего поцелуя. — Ты только мой. — Хорошо. Томас пихает Ньюта и тот ударяется об стену, сразу же оказывается зажатым между полупьяным, разгоряченным Томасом и холодной, шершавой стеной. Томас вдруг резко отстраняется, сердце Ньюта пропускает удар, а Томас спрашивает, сильно сжимая его у себя в руках. — Вы с Алби…? — Чт-что? Нет, конечно нет, — Ньют пугается до ужаса, Томас расслабляется и опять целует его, Ньют не понимает, какого черта происходит и пытается спросить, не будет ли Томас жалеть об этом завтра, потому что положение с влюблённым в него Алби было хотя бы устоявшимся и нормализованным, но Томас покрывает его шею поцелуями-укусами, и становится как-то совсем не до этого. Томас смотрит на раскрасневшегося Ньюта, который выгибается и стонет под ним, и думает, что Ньют — это не есть что-то, сравнимое с Самым Прекрасным Во Вселенной. Ньют и есть это Самое Прекрасное. Томасу восемнадцать. Они с Ньютом празднуют год, обдумывают планы на будущее, жизнь идёт своим чередом, всё прекрасно и замечательно. — Томми, перестань, — Ньют недовольно ворчит, но всё равно подставляет шею, жизнь их разукрашивает, Томас зовёт Ньюта прекрасным и восхитительным, а тот думает, как бы спрятать от матери засосы. Томасу девятнадцать. Они учатся в университете, что в другом штате, но это не важно, потому что Ньют читает взахлёб учебники по социологии, а Томас притворяется, что не жалеет, что выбрал физику как основной предмет. Томасу двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Их с Ньютом соединяет второй десяток лет, они планируют рассказать своим родителям правду, сходясь на том, что в любом случае будут вместе. — «Навсегда» звучит очень глупо, но ладно. — Ньют хохочет, лёжа на Томасе, который смотрит пропущенные вызовы, — Мы вместе навсегда. — И даже дольше, — обещает Томас. Томасу двадцать два. На зимние каникулы они приехали домой, потому что завтра-послезавтра планируется совершить небольшой каминг-аут. Томас просыпается где-то в час ночи, звонит телефон, он поднимает трубку, а Ньют сбивчивым голосом говорит что-то про Алби. Потом Томас слышит Алби, который говорит, что если Томас сейчас же не притащит к Ньюту свой тощий зад, то он размозжит его мозги по стенке. И что ему это ничего не стоит. Томас просит Алби бросить грёбаный пистолет, стоя напротив и не имея возможности подойти. Он вызвал полицию, и ему остаётся только дождаться, пока приедут копы. Алби явно пьян, а ещё сломан или вроде того. — Алби, — Ньют пытается что-то сказать, но тот орёт, чтобы парень заткнулся, грозя револьвером. — Ты сломал меня. Ты бросил меня, как только этот твой идиот тебе сказал это сделать. Я тебя любил. Я любил тебя, чертов ты придурок! — Алби орёт, и Томасу его очень жалко, но он волнуется за Ньюта сильнее. — Алби — Заткнись! — Алби смотрит на Томаса, крутит барабан револьвера, подносит к своей голове. Раздаётся щелчок. Алби заливается хохотом, — О, он заряжен не целиком. Давай сыграем в игру, — Алби подходит к Ньюту практически вплотную, — Томас, сколько раз мне прокрутить барабан? Расстояние бесцельно. Томас, кажется, почти падает, чувства и эмоции сильнее него, он вспоминает все числа и даты, смотрит Ньюту в глаза, а тот смотрит в ответ. Томасу страшно, он не знает, какая цифра выпадет правильно и отразится ли это на его хрупком маленьком мире большой удачей, он выкрикивает долбаное «семь», орёт, что любит Ньюта, пока Алби крутит барабан. Раз. — Мне было семь, когда я впервые увидел тебя. Два. — Ты — моя первая любовь и мой первый друг. Три. — Что бы ни случилось, Ньют, я люблю тебя. Четыре. — Томми. Пять. — Томми, я Шесть. — Я всегда смотрел только на тебя. С самого начала. Семь. Вои сирен не могут помочь ничему из произошедшего. Томас давится хрипами, мир разрывается, разбивается, слова его душат. Алби кричит, что теперь и он, и Ньют, вечны, опять нажимает на курок, и его мозги на стенах этого дома. Всё запятнано. Томас прижимает к себе всё ещё тёплого Ньюта, потом его оттаскивают, он кричит, но никто уже не слышит. Его голос умирает одновременно с Ньютовским «спасибо, Томми, что любишь меня». Города рассказывают Томасу много нового. Он никогда прежде не видел столького. Люди разваливаются у него на глазах, сменяют друг друга, всё спешит и, кажется, идёт мимо. Он находит Терезу, которая теперь великая ведьма, Сотри это.- Я не могу. — Сотри это. — Нет. — Я не хочу, чтобы это было. Тереза, пожалуйста, я умираю, пусть это закончится, — голос у Томаса больше похож на писк подстреленного животного, Тереза сглатывает, а потом всё цепляется одно за одно, исчезая из памяти. Томасу двадцать два. Он учится в университете и обожает физику. Томасу девятнадцать. Он поступает в университет и привыкает к каждодневной пицце и пьянкам. Томасу восемнадцать. Он всё ещё переживает разрыв с Терезой, курит, потому что он — вылитый Минхо, только Томас. Томасу семнадцать. Тереза его бросила, он напился и блевал над унитазом до самого утра. Томасу шестнадцать. Он проводит время с Минхо и Гэлли, и они — почти друзья. Томасу пятнадцать лет. Четырнадцать. Томасу десять лет. Никто не зовёт его Томми, он чувствует себя очень взрослым, старается ругаться, как Минхо, лупит Гэлли учебниками по голове и получает ногой под рёбра в ответ. Томасу семь лет. Томас стоит, разглядывая собственные ладошки, а потом чувствует, как на него смотрят, резко поднимает голову и встречается взглядом с тощим маленьким парнишкой, тёмные глаза которого заинтересованно смотрят на него, пока он идёт мимо. Томас быстро отворачивается, и парень не останавливается. Томасу пять. Томасу два. Томасу семь месяцев. Томасу день. Томаса нет. Нет. Слезы высыхают, и Томас не может понять, в чем причина недавних страданий. — Всё хорошо? — участливо спрашивает Тереза. Томас долго прислушивается к себе. — Да. Всё хорошо. Томасу двадцать пять. Чувство утраченности не отпускает его ни на миг. Он целует Терезу с утра и уходит бегать, дни сменяют друг друга, всё так, но не так, и Томас не может понять, что именно осталось неправильным. Томас бегает быстро. Он чувствует, что что-то забыл. Что-то забыл. От него ускользает какое-то мимолётное, едкое воспоминание, которое пытается открыть невидимую дверь. ну же. Томасу двадцать. Он один. Томасу семнадцать. Он один. Томасу шестнадцать. Томасу десять. Кто-то должен был звать меня «Томми», ну же, хоть кто-то же должен был. Томасу пятнадцать. Томасу двадцать два. Что-то произошло. Томасу девятнадцать. Двадцать пять. Двадцать два. Томас бежит и ему кажется, что он уже когда-то так бегал. Томасу шестнадцать. Томас не спит, меньше ест, не находит себе места, утраченность давит на него своей пустотой. Ну же. Томасу десять. Томасу двадцать. Двадцать пять. Томас бежит, обгоняя себя во много раз, нервы сдают, ноги путаются, он падает и летит кубарем, ударяясь головой о землю, или не головой, или не о землю «Что?» «Ничего.» Томасу семь лет. — Ньют. Томасу семь лет. «Привет.» Томасу семь лет. Семь лет. Семь лет. Семь лет. Семь лет. Семь.