Это чувство

…Чувство, будто его разрывают напополам. Вот как это можно назвать. — Рен… почему… Рен… Собственный голос кажется Аобе слабым и неубедительным. «Он хотел стать с тобой одним целым, — Аоба не уверен, что действительно слышит этот голос. — Только и всего. Ты не задумывался, почему? Не думал, что за чувство им движет?» Аоба кричит от боли, когда зубы Рена вырывают из его плеча еще один кусок мяса. На этот раз — поменьше. Нежные волокна, податливая плоть, рваные, обескровленные клочья… «Ты ослеплен тем, что сам чувствуешь. Тебе не дано ощутить кого-то еще. Ты — Разум. А Разум слеп». Аоба не вслушивается в чавкающие звуки. Рен продолжает двигаться в нем, и эта боль даже страшнее, чем та, в плече. «Разум ничего не знает. Ты ничего не знаешь, Аоба». Аобе кажется, будто Рен уже съедал его целиком, а потом все начиналось сначала, повторяясь раз за разом. Но он так и не смог привыкнуть к этому — к боли невозможно привыкнуть, каждый раз как первый. «Ты отвергал его так же, как меня. А ведь когда-то…» — Рен… В ответ слышится звериное ворчание без намека на осмысленность. Звук капающей крови, размеренные толчки, кисло-соленый привкус во рту. — Почему? «Хочешь узнать, почему?» В голосе того, кого Аоба и правда отвергал, того, кто раз за разом помогал ему, — неприкрытая насмешка. Это — не настоящий мир, поэтому здесь Инстинкт может абстрагироваться от боли. Он не испытывает ее, в отличие от самого Аобы. «Смотри». Все ощущения исчезают. Аоба чувствует себя так, будто попал в Райм; из реальности в Райм, из Райма в собственное подсознание, из своего подсознания опять в Райм — круговорот. Это действительно Райм. И здесь Аоба видит себя прежнего, лет на пять младше, в незнакомой одежде, с незнакомой ухмылкой. «Это не ты. Это я — твой Инстинкт». — Рен, — голос — тот же, который Аоба слышал все это время. Его собственный голос, только интонации — чужие, незнакомые. — Атака. Только теперь Аоба замечает рядом с «другим собой» Рена. Их противников он не видит. От вспышки яркого света, сопровождающей атаку Рена, хочется прикрыть глаза. — Семьдесят процентов урона, — удовлетворенно заключает «другой Аоба». — Хорошая работа, Рен. Иди сюда. Рен подходит и наклоняется. Кажется, он уже знает, что будет происходить дальше; «другой Аоба» привычным движением кладет руки Рену на плечи и вовлекает его в глубокий поцелуй. — Остальное, — обещает минутой позже, отрываясь от Рена, но не спеша выпускать его из успевших стать откровенно развратными объятий, — мы сделаем позже. Без свидетелей. Добей его, Рен. В первый миг Аобе-настоящему кажется, будто речь идет о нем. Потом он задумывается о значении «остального» — и в этот самый миг на него обрушивается исчезнувшая было боль. Картинка перед глазами расплывается. Аоба возвращается в настоящее, и это настоящее страшнее прошлого. Но, без сомнения, из прошлого произрастает. «Райм — это не реальность, — голос того, другого, тонет в собственном крике боли. — Но и здесь не реальность. Рен просто повторяет то, чему ты его научил. Не стоит валить все на меня. Ты хотел того же. Иначе никогда не позволил бы ему проявлять… это чувство». Аобе кажется, будто он вот-вот поймет. Рен… Чувство покоя, когда они соприкасались лбами. Просьба оставить его, когда Рен понял, что его программа повреждена. Эта боль… Боль поглощает все внимание Аобы, не позволяя закончить мысль. Только что увиденное в собственных — неужели собственных? — воспоминаниях кажется не более чем горячечным бредом. Чтобы он и Рен… «Он считает свое чувство непростительным. Он — часть тебя, не отдельный человек. Для него единственный выход — стать с тобой одним целым». Аоба слышит слова, но не может понять их смысл. Слишком больно. Тот, другой он, прав. Аоба слаб. Он может думать только о своих чувствах. — Почему, Рен… почему? Зубы Рена впиваются глубже. Слышится хруст кости и треск разрываемой плоти, лицо Аобы пачкают брызги его собственной крови. Рен трясет головой, и в следующий миг кровь брызжет фонтаном. Кажется, у меня теперь на одну руку меньше, заторможенно думает Аоба, прежде чем потерять сознание.