Сорные цветы

Когда б вы знали, из какого сора...

*** В шесть часов вечера бар пахнет пылью, пролитой выпивкой, потом и полиролью. Пожалуй, это самое любимое время Ника. Час перед открытием — момент тишины, предваряющий рёв бури. Условно говоря, конечно. В этот бар в Остине, штат Техас, по вечерам забредало не так чтобы очень уж много народу, но работы хватало. По приезду в бар Ник всегда наводит порядок после ночи: проверяет ряды бутылок на полках, подтаскивает пивные кеги, приносит со склада пакеты со льдом и протирает стаканы. Музыка в это время обычно крутится негромкая и неназойливая — что-нибудь старое доброе вроде Джима Моррисона или Джорджа Стрейта. Уборщики вытирают столы и проветривают гримёрки стриптизёрш, начальство ругается по телефону с кем-нибудь из поставщиков, патлатый парень из офиса пытается реанимировать вечно сдыхающий музыкальный автомат. Это час затишья. А дальше начинается круговерть. — Виски, — доносится с другого края стойки, — виски, бля! Ты заснул что ли! Рыжий дальнобойщик в затёртой ковбойской шляпе и засаленной рубашке громко стучит по стойке пустым шотом. Ник молча цедит в рюмку «Джим Бим» и щелчком отправляет её по стойке. Дальнобойщик замахивает виски и, рыгнув, уже добродушнее интересуется: — Девчонки когда будут? И делает руками такие движения, будто лапает кого-то за грудь. Ник едва заметно усмехается и говорит: — Через три шота. — Оке-е-ей, — тянет рыжий и вываливает на стойку несколько мятых купюр. — Давай все разом. Хочу скорее на жопы полюбоваться. Так всё и идёт. *** Его жизнь — калейдоскоп в болоте. Вспышки полицейских проблесковых маячков в темноте затхлого проулка. Короткие приходы между долгими периодами тупняка. Нет, он не употребляет. Ни крэк, ни мет, ни траву. Ник редко курит и, честно признаться, довольно редко трахается. Перепихнуться по-быстрому с кем-нибудь из девчонок из бара ему не позволяет какая-то цеховая солидарность, а ехать куда-то, чтобы занять себя на час-другой, ему банально лень. Он работает каждый день без выходных. После смены заезжает в «Вол-Март», берёт готовые обеды и упаковку дешёвого пива, а затем едет домой. Каждый божий день — точнее, ночь и раннее утро — он пьёт и пишет. На рассвете он выходит на крыльцо мотеля, чтобы покурить и посмотреть на то, как солнечный свет превращает ночное небо в белёсую, давно нестираную простыню. Затем возвращается внутрь, к ноутбуку и беззвучно транслирующему CBS телевизору (дешёвый мотель, где он снимает комнату, разумеется, не будет раскошеливаться на кабельные каналы), дописывает до конца страницы и заваливается спать. Сны ему снятся редко. Порой ему кажется, что под подушкой затаился люк в тихий и тёмный чулан, куда он проваливается каждую ночь. Но если Нику всё-таки снятся сны, то это что-то странное. Не влажные фантазии юности, не душные кошмары и не кислотно-яркие вариации на тему «Куда приводят мечты». Нет, его сны — это бесконечное блуждание. Умиротворённо-тревожное путешествие сквозь парковые лабиринты родом то ли из учебника истории, то ли из финала «Сияния». Или тоскливо-заунывная череда дверей и пустых проёмов, из которых никогда никто не появляется — ни монстры, ни кто-то желанный. Или просто путь через пустоши под серым, то ли рассветным, то ли предзакатным небом. Как бы то ни было, сны Ника — это замкнутый круг. И даже в них он всегда один. *** Он не помнил, когда начал записывать то, что слышит. Обрывки фраз, отдельные слова, интонации, взгляды, жесты — словом, всё, что цепляло, что обращало на себя внимание в мешанине звуков и образов вокруг. В один из привычных вечеров, наполненных стуком стаканов по столешнице и пьяными выкриками посетителей, подбадривающих стриптизёрш, Ник записал на отклеившейся этикетке от текилы фразу: «Ни родителей, ни напарников не выбирают». Эти слова он услышал от какого-то забулдыги — обрюзгшего мужика с неопрятной щетиной на бульдожьей челюсти и тяжёлым взглядом орудийного наводчика. Он пил свой бурбон чётко, сосредоточенно и зло. Будто снаряды заряжал. Он отчётливо надирался, но не затем, чтобы забыться, а словно для того, чтобы что-то вспомнить. Из обрывков его скупого разговора с соседом по стойке и по фразе про напарника Ник сделал вывод, что небритый любитель бурбона был детективом и, видимо, повидал на своём веку всякое дерьмо. Он побывал в баре всего пару раз — наверное, проездом в городе — но фраза, тяжело оброненная им в рюмку, осталась на клейком клочке бумаги. Эта этикетка до сих пор хранилась у Ника, вложенная между страниц его рабочего блокнота. Вместе с дюжиной салфеток, десятком чеков и россыпью разноцветных листочков «пост-ит». Иногда, перебирая свои бумажные трофеи, Ник даже не мог вспомнить, кому принадлежали те или иные слова. Но, честно говоря, это было и не особенно важно. Главное, что эти слова подходили к тому, что зрело в его мозгу. Как изюм к кексам. Или как запонки к манжетам. «Психиатр? Да я последний, кому в этом штате нужен психиатр!» — эта фраза принадлежала растрёпанному парнишке в яркой майке с надписью «Срань Господня», вцепившегося трясущимися руками в стойку, потому что ноги его уже не держали. Судя по то и дело срывавшейся на смех речи и расширенным зрачкам, он был укурен в хлам. Но это не помешало ему оплатить выпивку всей своей компании и в момент передачи денег посмотреть на Ника удивительно трезво и твёрдо. Как только он отошёл от стойки, Ник записал эти слова на долларовой банкноте. «Мы в ловушке. Мы в страшном сне, от которого не проснуться», — тихо бубнил в пинту старик с наружностью хиппи. По его виду можно было бы предположить, что он видел Вудсток своими глазами. Ник запомнил его длинные седые нечёсаные волосы и эту фразу, записанную им на салфетке. «Ты не несчастный, ты долбоёб! И это бар, а не постель умирающего», — прокричала собеседнику какая-то девица, от которой в памяти Ника осталось только упоминание, что она просила налить в мохито двойную порцию рома и «выкинуть нахуй эту грёбаную мяту!». Целая россыпь слов и портретов. Огрызки чьих-то разговоров и историй, которые Ник бережно собирал и тащил в свою нору, как крыса объедки с чужого стола. Сор, на котором он любовно выращивал свои собственные слова. *** Барри, его агент, звонит редко. Ник даже толком не может определить для себя — хорошо это или плохо. С одной стороны, он каждый божий день надеется на то, что Барри позвонит ему на сотовый и срывающимся от восторга голосом проорёт что-то вроде: «Купили! Купили, сукины дети!». И тогда Ник наконец-то выдохнет. С другой — он так устал слышать отказы и вечные подбадривания Барри, что лучше бы тот не звонил, ей-богу. Публикация романа в журнале «Скрибнер» не принесла ни великих денег, ни великих надежд. Всего лишь мимолётный успех на фоне безвестности. Как одинокая заправка, бестолково торчащая у обочины пустынной трассы. Поэтому Ник, наверное, даже хочет, чтобы Барри ему не звонил. Но тот даёт о себе знать хотя бы раз в месяц. Барри можно отказать в чувстве такта или умеренности, но только не в настойчивости. — Будь спок, Ник, есть у меня тут пара подвязок, — жизнерадостно сообщает он в один из своих звонков. — Ты не думал продать это своё добро кому-нибудь из телевизионных толстопузов? А то жлобы с голливудских холмов так дрожат над своими обязательствами перед банками, что такое снимать просто не возьмутся. Ты ж про рейтинги помнишь? — Помню, — поморщился Ник. — Ну так вот. Никаких сисек и жоп. Никакого смачного, не постановочного мордобоя. Никакой «ох ты ж блядь, твою мать!» с экрана — в зале же сидят дети! И по хрен, что эти тринадцатилетние хуесосы любого по матери с головы до ног обложат, ещё и останется — нет, и всё. Собеседник в трубке ещё минут пять разоряется на тему того, как попкорн и ссыкливость прокатчиков губят современный кинематограф, а Ник тем временем выливает в стакан остатки тёплой содовой и тупо смотрит на капли, блестящие на столешнице. — Спаси меня, Барри, — вдруг говорит ему Ник. В этот момент он стоит напротив кухонного шкафчика и в круглом боку какой-то банки, как в дверном глазке, видит, насколько жалкое подобие улыбки на мгновение кривит его губы. Но Барри даже не понимает, что он это всерьёз. — Не вешай нос, дружище, — продолжает он жизнерадостно тарахтеть, — пристроим мы твой шедевр под чьё-нибудь тёпленькое — а главное жирное — крылышко, не боись! Давай, удачи, а я побежал! И гудки в трубке где-то с просторов Западного побережья кажутся такими далёкими, будто доносятся из другой галактики. Просьбу о спасении больше адресовать некому. *** Иногда он думал, не почитать ли чего? В смысле, не почитать ли чего-нибудь нормального, а не того, чем был завален стол в его комнате. Кинга там, например, или Геймана. Или Хёга с Мураками. Или, на худой конец, что-нибудь из заунывной школьной классики, вроде Рэнд или Хемингуэя. Но эти мысли раз за разом не реализовывались. Ник листал вкладки на Амазоне или стоял в «Вол-Марте» перед книжной витриной, добрых четверть часа примеряясь то к одной, то к другой книге, но в итоге так и уходил с пустыми руками. И возвращался к стопкам, сложенным на его столе. Лиготти, Лавкрафт и Камю. Чамберс, Бирс и Достоевский. Книжная полка настоящего гика. Порой по вечерам он изменял ноутбуку с книгой. Поужинав, заваливался в кровать с пивом и читал, читал, читал, пока не просыпался к обеду от звонка будильника. Иногда ему казалось, что в голове у него не мозг, а соус для салата — взбитая масса из прочитанных страниц, подслушанных слов, увиденных лиц, смутных снов и мимолётных идей. Иногда же Ник ощущал, что в черепе у него абсолютная пустота. Текст держал его, но при этом не желал давать ответа на его вопросы. Он совершенно лишал его какого-либо отдыха. Это было мучительно и вытягивало у него не только силы, но и надежду. *** Однажды всё просто подошло к своему пределу. После работы Ник поехал не домой, а прочь от назойливых мыслей. Доехал до границы Остина, вырулил на трассу и ехал, пока солнце, встающее на горизонте, начало слепить глаза. После чего он остановился и долго курил в открытое окно. А затем завёл мотор, развернулся и отправился обратно. На душе было никак. Бесконечная череда ночей в баре и рассветов за ноутбуком в итоге полностью истощили его. Высосали до дна, как очередной пьяница очередную рюмку в баре. У него в столе лежала рукопись. То, ради чего собирались записки в блокнот. То, почему Ник каждый раз с затаённой надеждой принимал звонок от Барри. То, в чём он видел своё будущее. Просто стопка очередных несбыточных мечтаний. Как он сам когда-то написал на одной из страниц текста, вложив слова в уста своего альтер-эго: «Правду не скрыть, и все всё видят, когда наступает конец. Пелена спадает…». Ник моргнул, осознав, что он уже дома, и ещё какое-то время смотрел на страницу в своих руках, а затем пошёл на кухню за формой для запекания. Он вытащил во двор стул, рукопись и банку пива. Положив бумагу в форму, он чиркнул зажигалкой и закурил сигарету. Файл удалить — одно движение мышкой. И после этого можно даже не сжигать страницы — работа и так будет уничтожена. Но он понимал, что пусть это и дешёвый символизм, достойный подростка или дурно написанной мелодрамы, ему нужно это сделать. Просто окончательно всё оформить для самого себя. Солнце уже давно встало над городом — утро было в самом разгаре. Ещё можно успеть выспаться перед работой. Ник не спеша докурил сигарету, утопил окурок в почти допитой банке пива и взялся за зажигалку. Он был готов. Бумага занялась нехотя, точно принтерная печать была огню не по вкусу. Ник смотрел в почти незаметный на солнечном свете огонь и дрожащее над бумагой марево и не сразу услышал, как в комнате звонит телефон. Вставать было лень, но Ник привык отвечать на те редкие звонки, что ему поступали. Войдя в комнату, он не глядя взял трубку: — Алло? — Мистер Пиццолатто? — Да. — Я представляю компанию HBO. Наши специалисты ознакомились с вашим сценарием, и мы бы хотели предложить вам встретиться, чтобы обсудить варианты сотрудничества… Ник без сил опустился на кровать и уставился в окно. Бумага полностью сгорела и от неё осталась лишь кучка хрупкого чёрного пепла, рассыпавшаяся от первого же порыва ветра.