Москитная сетка

— Это плохое время для любви, — предупредил он. — Самое неподходящее, — согласилась она. — Все слишком сложно. — Нам стоит воздержатся от необдуманных поступков, — он заложил руки за спину. — Я не собираюсь совершать ничего необдуманного. А вы? — она посмотрела на него испытующе, по-вороньи наклонив голову на бок. Длинные черные косицы шевельнулись, огибая плечи, поровну ниспадая на грудь и на спину. — Заверяю вас, нет, — он качнул головой. Она натянула шаль на плечи и закусила мундштук: — Хорошо. — Но наше общение было... приемлемым, — он нашел слово. — Приятным? — уточнила она. — Вы знаете значение слова «калокагатия» и вообще умеете ввернуть к месту из греческого, — осклабился он и, спохватившись, поправил сползшие очки. — В этом смысле наше общение было просто восхитительным. — Не просто слово, а его этимологию, — она задумчиво затянулась, успев прикурить от простенькой пластмассовой зажигалки незаметно для себя и него. — По-моему, это потрясающе. — Что? — Рассвет. Рассвет над саванной пылает, как тысяча костров, которыми, должно быть, пылала Троя в ночь, когда греки потрошили троянских младенцев. — Варварство, — подтвердил он, снимая очки и вертя их в руках. Левое стеклышко уже успели засидеть мухи. Должно быть это случилось, когда он спал, оставив очки на тумбочке вне зеленоватого покоя москитной сетки. — Величайшие истории человечества — о том, как мужчины грабили, убивали, сводили счеты друг с другом, насиловали своих и чужих женщин... а потом это преподносится нам как что-то общее. Как наша общая история. Знаете, что мне это напоминает? — жестикулируя мундштуком, она повернулась к нему, заткнув свободную ладонь под локоть. — Черных, которые учат белую историю. Им говорят, что это и их история тоже. Нет. Это история, в которой они были рабами. — Вы говорите как... — невольно начал он. — Как политик? Как феминистка? Как... — ее губы презрительно дрогнули, — обиженная черная? Вы привыкли думать обо мне, как о белой, потому что я не слишком черная. Не настолько черная, чтобы это начало вас пугать, и я могу говорить как белая потому, что я получила белое образование и прослушала много часов белой истории. Но в одном черная и белая история похожи. И черная, и белая истории — мужские. Как вам такой поворот? Мужчины входят в женское лоно, а потом выходят из него. Кроме этого они делают вид, что нас нет. Вот и все. Вот и все. — Не все мужчины такие, — сказал он, чувствуя себя обязанным что-то возразить, но возразить даже не ей, той злости и горечи, с которыми она говорила; той иррациональной вине, которую он начинал чувствовать, из-за которой ему хотелось, чтобы она замолчала. — Не все мужчины такие, — усмехнулась она, совсем забыв про мундштук, в котором догорала сигарета. — Но все мужчины почему-то говорят, что они не такие. Кто же тогда мучает женщин? Судьба? Рок? Общественный строй, безликий, грозный, но, в то же время такой удобный, потому что говоря «это время, история, общество или капитализм виноваты», вы снимаете ответственность с себя, как те нацисты, которые, загоняя евреев в газовые камеры, убеждали себя в том, что просто выполняют приказ... У общества есть глаза, голоса, лица; общество это сыновья, братья, мужья. Общество — это мужчины. — Прошу вас, — у него пронзительно заболела голова, слово ударили кулаками в виски. — Я не готов к политическим спорам. — Вы не готовы, а я готова, — она преследовала его взглядом. — Когда вы приехали и спросили, кто еще остается на базе, вам ответили — доктор Титч. Вы подумали, что это будет мужчина, верно? Вы и мысли не допускали, что женщина может быть хирургом, может приехать сюда в разгар Третьей мировой и оставаться здесь по доброй воле. Когда вы увидели меня, вы начали говорить со мной на простом и осторожном английском, как будто бы того, что я доктор, недостаточно, чтобы свободно разговаривать или знать латынь. Вы пытались заставить меня стать вашей медсестрой потому что не верили, что я могу проводить операции самостоятельно. А теперь, глядя мне в глаза, скажите, что это не из-за того, что я женщина и не из-за того, что я черная. Посмотрите мне в глаза и скажите это, доктор. Посмотрите и докажите своей честностью, что я неправа, что я выдумываю и — как обычно говорят мужчины, — раздуваю из мухи слона? Он выдержал ее взгляд на этот раз. Его самолюбие было задето, он не сразу нашелся, что сказать. Он поймал себя на мысли, что готов спорить до хрипоты, как в университете: — Я просил вас ассистировать на операции потому, что знал: вы довольно молодой врач, — твердо возразил он. — Выбросьте из головы эти глупости, мы — коллеги, а это значит, что мы уже не мужчина и женщина, а два профессионала, работающие вместе. — Мы профессионалы, когда вам удобно, а только что были мужчиной и женщиной потому, что это было вам удобно, — в свою очередь возразила она. — И когда вы не допускали меня до операций, я была для вас женщиной, которая ничего не смыслит в хирургии потому, что вам было это удобно. Но когда вы поняли, что я могу работать одна, вы стали отправлять ко мне пациентов, чтобы разгрузить себя; вы признали во мне профессионала потому, что вам было это удобно. — Вижу, вы сильны в демагогии и в домыслах, — сухо ответил он. — Правда в том, что вы не можете читать мои мысли и все, что вы говорите, не более чем предположения. — Я проучилась на медицинском факультете достаточно, чтобы научиться читать мысли таких, как вы: белых в яхтенных туфлях и с дорогими часами под манжетой оксфордской рубашки, — презрительно сказала она. — Я для вас как говорящий попугай, как ученая обезьянка. Вы говорили со мной, смотрели на меня, делали мне знаки и вели себя определенным образом в надежде, что вам удастся завести коротенький рабочий романчик с неожиданно образованной черной напарницей. Но вы и мысли не допускали о том, чтобы предложить мне честную сделку, чтобы предложить мне брак, который даст мне хоть какие-то гарантии... — При чем здесь брак? — он начал терять терпение. — Я ничего вам не обещал. Эта женитьба... вы все выдумали. Какие к черту жесты и знаки? Я был с вами любезен потому, что вы были мне симпатичны. Но я не должен жениться на каждой симпатичной мне женщине, это абсурд. И что значит — гарантии? Мы взрослые люди и оба понимаем, на что идем, однако я подумал о вас и... — И решили сразу лишить меня иллюзий, — кивнула она. — Вы долго и упорно меня соблазняли, загоняли, словно зверя, касались руки и заводили разговоры, но в конце дали слабину. На мгновение в вас проснулось что-то человеческое — может быть потому, что я врач, может быть потому, что мы делаем одну работу, может быть потому, что вы врач и не можете обещать мне, что не будет последствий, а, если будут последствия, не можете обещать, что роды или... не роды будут удачными... Вы пожалели меня? Решили остудить мой пыл? Что ж, спасибо. Я ценю это, — она издевательски то ли кивнула, то ли поклонилась, — я правда ценю то, что вы вспомнили, что я тоже человек, и что ради вашего удовольствия мне придется рисковать. Спасибо, доктор Коллинз. В какой-то момент ему захотелось ее ударить, и по ее глазам он понял, что она это знает. Он отвернулся, ухватившись за перила в отчаянной надежде, что они помогут ему удержаться в его простом и стройном мире, логичном, как теорема, не требующая доказательств. Но в глубине души он знал, что захотел ударить ее, потому что она отвечала ему резко — так, как он отвечал женщинам, которых не любил, и отвечала ему твердо — так, как он говорил с черными, которые были ему неприятны. И его вывело из себя именно то, что она посмела разговаривать с ним так, как он должен был говорить с ней. «Боже, что со мной не так. Что с нами со всеми не так?», — думал он в смятении. Над саванной занимался рассвет, рыжий, словно апельсин.