Воскресение

Маленькая толстая женщина с густыми волнистыми волосами, вылезла откуда-то из-под руки Прайса и сразу же ткнула пальцами Соупу в шею. У нее были уверенные, ловкие руки полевого врача, это бросалось в глаза. Прайса потащили, тыча пальцем в окно, закричали, что люди Макарова наступают. Он оттолкнул, схватился за пистолет, завыл диким зверем. Прайс был нужен своему мальчику. Он никуда бы не пошел, пока был ему нужен. Юрий с отсутствующим видом продолжал зажимать Соупу рану, даже когда врачиха начала шлепать его по рукам. Глаза у Юрия были остановившиеся, незрячие. Прайс подумал, что его сильно контузило. — Мужчина! — наконец, Прайс понял, что маленькая женщина толкает его в грудь. Она говорила на английском с ужасным плоским акцентом, так напоминавшим акцент Соупа, что Прайс заскрипел зубами. — Мужчина, хватит кричать! И пистолетом тут мне не машите! Тут у каждого пистолет есть, даже у меня! Дефибриллятор лучше из шкафа достаньте. — Из какого шкафа?! — рявкнул Прайс. — Из того! — она ткнула пальцем в конец комнаты и, отвернувшись, положила Соупу ладонь на грудь и, накрыв ее другой ладонью, начала толкать его в грудную клетку, подгоняя сердце. Прайс побежал, пригибаясь под окнами. Большая барная, но все-таки комната, показалась ему длиннее Ла-Маншского туннеля. Жалюзи дрожали, с потолка сыпалась штукатурка. Повстанцы отстреливались, но это не могло продолжаться вечно: у них было не так уж и много патронов. К счастью, дефибриллятор был на месте. Он успел как раз, когда врачиха начала делать Соупу дыхание рот в рот. Юрий с лицом зомби ритмично толкал Соупа ладонью в грудную клетку. Жилет на Соупе был разрезан, открытые раны заткнуты вонявшими химией тампонами. Она жестами показала Прайсу что делать. Но он уже работал с парамедиками. Он знал. Она отпрыгнула сама и оттолкнула Юрия, когда Прайс дал заряд. Тело Соупа дернулось, однако глаза не открылись. Еще заряд, еще один. — Ты его поджаришь, — зарычал Прайс, но она уже отобрала у него дефибриллятор и, потерев стальные утюжки друг об друга, пришлепнула их Соупу на грудь. Вдыхая, Соуп захрипел, как пробитая шина. Изо рта у него вылетел сгусток крови, который шлепнулся на пол за столом. — Хорошо, миленький, хорошо, — ликующе взвизгнула врачиха. — Молодой еще совсем, сердечко-то крепкое! Чемоданчик мне мой дай, — сказала она уже совсем другим, деловым тоном, пощелкивая пухлявыми пальцами. Прайс и Юрий одновременно наклонились к чемодану, но Прайс был чуть быстрее. В них обоих заговорил древний, как мир, армейский инстинкт. Если ты видишь умирающего и врача, не задавай вопросов: слушайся врача. — Хорошо, хорошо, — не глядя, она достала из чемодана слабо звякнувший сверток с инструментами, какие-то банки, поставила их на столе и бумажную упаковку таблеток, которую, разорвав пополам, сунула — полоску Прайсу и полоску Юрию. — Под язык по одной, быстро, — велела она. — Один пусть держит мальчика за ноги, другой — за руки. Тяжелый какой, — бормотала она, не обращая внимания ни на взрывы, ни на трясущиеся стены и яростные автоматные очереди и крики на чешском, доносящиеся с лестницы, — ну ничего, и тяжелей оперировали. — Он будет жить? — невнятно спросил Прайс. Таблетка была горькой, от нее вязало язык. — Откуда я знаю? — она перевела на него впервые немного раздраженный взгляд влажных темных глаз. — Я сделаю все, что смогу. А дальше — дальше если только сам господь Бог ответит. — Сделай, — Прайс схватил ее за полную руку, оставляя на нежной, бело-розовой коже отпечатки сажи и масла, — все, что нужно. Все, что нужно, чтобы его вытащить. — Руку отпусти, — она дернула локтем. — Иначе сам у меня сейчас возьмешь скальпель, и сам резать будешь, понятно? — Он выкарабкается? — повторил Прайс, выпуская ее руку. Он уже не требовал, умолял. — Если хочешь помочь сыну — держи, пока я буду работать, — сухо сказала она, отворачиваясь к Соупу. Если хочешь помочь сыну. Помочь — сыну. Сыну. Помочь.