Такое выражение любви

Я наблюдаю за ниточкой слюны, ползущей по твоему подбородку из-под кляпа. Такая блестящая, манящая.. Печально, что у тебя связаны руки, и ты не можешь ее стереть. Распластанная у моих ног, взмокшая от пота, покрытая следами моей порки – ты выглядишь так жалко. Я била тебя не один час, останавливаясь лишь чтобы выкурить трубку и, выплюнув тебе в лицо ее горький дым, посмотреть в твои беспомощно слезящиеся глаза. Затем снова бралась за любимую плеть. А потом и за розги. А ты, беззащитная, глухо ныла что-то нечленораздельное и вздрагивала в такт размеренным ударам. *** - Я твоя Госпожа, - сказала я тебе, как только ты переступила порог моих покоев. – За этой дверью ты потеряла личность, ясно? Ты – мое животное. Если все поняла, раздевайся и пади на колени. Ты неловко мнешься несколько секунд, затем медленно, будто дразня меня, избавляешься от многочисленных украшений, тяжелого платья, нижних юбок, нательной рубашки. Все больше обнаженного тела предстает перед моими глазами; далеко не идеального, с дряблыми бедрами, маленькой грудью, что едва умещается в ладонь – и неожиданно плоским животом. Тому виной столь любимые тобой корсеты, постоянно стягивающие талию. Дойдя до расшитых кружевом панталонов, ты остановилась. Ладони, застывшие на лентах пояса, слегка задрожали. Мой вкрадчивый, тихий голос заставил тебя передернуться: – Я, кажется, велела тебе раздеться догола? Не медли же. Кукла должна поступать так, как прикажет хозяйка.. – Но.. –..и не заговаривать без ее разрешения! Я не повторяю дважды. – Кажется, ты уловила плохо сдерживаемую ярость в моем тоне, и быстро стянула последний элемент одежды, представ передо мной в чем мать родила. На мне самой нет одежды, кроме черных сапог до середины бедра на высоком каблуке, но меня, в отличие от тебя, не смущает собственная нагота. Я медленно, вальяжно подхожу к тебе. Обхожу вокруг, разглядывая твое тело, и твое лицо покрывается неровными красными пятнами. Поджатые губы мнутся, кусаемые изнутри – и я, не сдержавшись, бью тебя в самый первый раз: спешно снятой с левой руки перчаткой по щеке. – Я больше не желаю этого видеть. Если сейчас твоя слюна будет с привкусом крови.. – я недоговариваю и, хватая твой подбородок правой, еще в перчатке, ладонью, впиваюсь в твой рот грубым поцелуем. Я чувствую, ты хотела нежности – как обычная наивная женщина, не постигшая тех высот, на коих нахожусь я в мире Наслаждений. И ты не можешь пока еще знать, что такие, как я, лишь в форме этой грубости могут выражать свою любовь. Разочаровавшиеся во всем остальном, рабы этой любви похожи на диких голодных зверей. И сегодня ты – моя добыча. Я кусаю твои растерянные губы и ощущаю на языке солоноватый привкус – значит, ты успела где-то прокусить изнутри губы. Отрываюсь от тебя и вновь залепляю тебе пощечину, которая уже больше похожа на удар. Щека расцветает алым, и ты накрываешь ее рукой, хватая, как рыбка, ртом воздух. – Больше не смей себя портить. Ты и без этого не красавица, – холодно бросаю я. О, тебя это задело – но ты стараешься не подавать виду. Ничего, скоро ты поймешь.. – На колени!! – мой приказ эхом скользит по каменным стенам покоев. Ты неловко бухаешься на темно-зеленый ковер, не отнимая от щеки ладони. Я довольно хмыкаю и беру со стеллажа большой моток веревки, похожей на шпагат. Опускаюсь рядом с тобой, разматываю его и доверительно говорю: – Эту веревку я своими руками вываривала много часов. Она не натрет руки и ноги и не оставит следов, где их смогут заметить, я прослежу. Можешь не волноваться за сохранность этого тела. Впрочем, хуже я сделаю вряд ли. Твое лицо снова идет неровными пятнами – на этот раз от гнева. Я усмехаюсь про себя, встаю, чуть покачнувшись на высоких каблуках, и оглядываю результат. Ты сидишь на коленях, прогнувшись назад, с запястьями, привязанными к лодыжкам. Ну просто знак «&» наоборот.. Улыбнувшись собственным мыслям, я склоняюсь к твоей груди и начинаю методично, широко ее вылизывать. От моей слюны пахнет мятой, от твоей кожи – каким-то приторным благовонием и совсем чуть-чуть тобой. А должно пахнуть только мной. Сегодня ты моя. Я кусаю левый сосок, уже напряженный от нехитрой ласки. Да, долго же муж не обращал на тебя, убогую, внимания, раз ты пришла ко мне.. бедняжка. Ничего, самое смешное, он не сможет обвинить тебя в измене – секс с женщиной не считается предосудительным, а, следовательно, и подсудным делом. Как и секс мужчины с мужчиной. Интересно, может быть, и он сейчас стонет от ощущения чьего-то крепкого члена в своей заднице? Как безумен этот мир.. Увлекшись мыслями в процессе ласк, я и не заметила, как автоматически спускаюсь к твоей промежности. Нет, так дело не пойдет. Поднимаю глаза и вижу в твоих свое отражение, влажное от желания. Неожиданно для тебя и столь же бесцеремонно проскальзываю рукой меж твоих ног – и здесь влажно от желания тоже. – Ты словно сучка во время течки, - насмешливо говорю я, показательно облизывая пальцы, побывавшие в твоей вагине. Этот пряный, солоноватый вкус не спутать ни с чем. – Стоит слегка прикоснуться – и ты хочешь все больше, лишь бы удовлетвориться. Есть в этом что-то звериное. Ты действительно всего лишь животное. Ты еще не устала краснеть? Видимо, нет, потому что щеки и шея снова в малиновых на белой коже пятнах. Стесняться уже поздно.. ибо я сегодня планирую одновременно низвергнуть тебя, аристократку, до уровня портовой шлюхи и вознести до небес, где можно побывать лишь во время такого соития. Со знакомого стеллажа я беру выбранную плеть. Верную, хорошо лежащую в руке плеть. Позволив себе окунуться на миг в предвкушение от твоих воплей, я в первый раз опускаю на тебя связку кожаных ремешков так, чтобы они обвились вокруг бока – и ты вздрагиваешь от внезапной боли. Выждав мгновение, я начинаю с силой охаживать бока, руки, плечи, грудь; изредка выбирая такую траекторию, чтобы узелки на концах ремешков били по чувствительной коже ореол и сосков, отчего те сжимались еще сильнее. Ты не любишь эту боль, но со мной, под восхитительную мелодию твоих же вскриков, дублирующихся под каменными сводами, ты поймешь, как она прекрасна. Наконец у меня начинает ныть запястье, и я опускаю плётку. Нужно и мне слегка расслабиться. Отвязав твои руки от лодыжек, связываю их вместе впереди, отхожу назад и падаю на ложе, в море белоснежных подушек. Раскинув ноги, призывно двигаю указательным пальцем. – Ко мне. Живо. Ты, покачнувшись, встаешь и осторожно приближаешься. Мне хочется смеяться над твоей добровольной беспомощностью связанных рук, но я усилием воли давлю улыбку и лениво бросаю: – Отлижи мне. Так, чтобы понравилось. Не сумеешь или не захочешь – получишь двадцать ударов розгами по заднице. Выполняй. Ты в ужасе распахиваешь глаза, но секунду спустя страх пересиливает нежелание подчиниться, и ты, встав на колени и глубоко утонув в мягчайших одеялах, нерешительно подносишь лицо к моему паху. Я решаю помочь. – Представь, что ты вылизываешь мороженое. Но так, как это сделала бы собака – широко, влажно, причмокивая и покусывая. Предупреждаю: укусишь сильно – получишь еще десять ударов. Мой насмешливый тон прибавляет тебе решимости, и ты прикасаешься сомкнутыми губами к моей раскрытой вагине, и за неумением большего начинаешь целовать. Это приятно, но слишком скучно; и я, потянувшись, ловлю тебя за нижнюю губу и дергаю вниз. – Раскрыла рот и лижи, сучка. Не зли меня. Я чувствую, как ты вздрогнула от обиды. Какие обиды, когда ты знала, зачем пришла? Тем не менее, ты раскрываешь рот и неумело перебираешь языком малые раскрытые, как лепестки роз, губы. И это уже начинает мне нравиться. Со временем ты, как ни смешно, входишь во вкус, и двигаешься все активнее, приостанавливаясь лишь, когда ненароком касаешься одеял израненной кожей. Мой вкус не так уж плох, да? Этот деликатес тебе не подадут ни в одном ресторане, ни на одном званом ужине ни с каким гарниром. Желая проявить инициативу, ты осторожно вводишь язык в мое влагалище – и, получив пощечину, тяжело падаешь с кровати. Я шиплю: – Я сказала тебе лизать или трахать меня своим мерзким языком?! С прижатыми к лицу связанными руками ты похожа на безнадёжно молящуюся грешницу, мелко дрожащую и знающую, что сейчас последует наказание. Я резко встаю, в несколько шагов преодолеваю расстояние до полок с предметами и беру оттуда длинную тонкую связку свежих ивовых веток и кляп – черный каучуковый шарик с ремнем. Закрепляю его на твоей голове, с силой впихивая шар тебе в рот, на миг окунаю розги в вазу с лилиями, стоящую в углу – и, повалив тебя ничком на пол ногой, методично отвешиваю тебе обещанные двадцать ударов. Гладкие ивовые розги рассекают кожу. – Я.. – Удар. – ..никогда больше.. – Удар. – ..не ослушаюсь.. – Удар. – ..своей Госпожи. Полноватые ягодицы вздрагивают, как желе, и это могло быть мерзким, если бы не возбуждало меня; не возбуждало так, что я с ужасом ощущаю, насколько мучительно тянет в низу живота. Пора кончать с этим. Отсчитав положенное количество ударов, я отбрасываю розги, падаю на колени рядом с твоим содрогающимся от рыданий телом и покрываю твою раскрасневшуюся задницу поцелуями, покусывая, засасывая кожу. Ты, явно слабо соображая, что происходит, глухо стонешь в кляп. Я, не отрываясь от твоей правой ягодицы, нашариваю на затылке ремешок от кляпа и расстегиваю его; ты с облегчением выплевываешь надоевшую преграду и судорожно выдыхаешь, когда я начинаю трахать тебя пальцами, и жадно вгрызаться в шею, не давая тебе перевернуться на спину. Тебе все же нравится, когда я задеваю предплечьем царапины от плети и розог. Вместе с грубой лаской – это Наслаждение, ты понимаешь?! Вот это оно! То самое, ради чего ты явилась! Мышцы твоего влагалища обволакивают мои уже немного сопревшие в мокрой тесноте пальцы. Ты ведь ласкаешь себя, когда никто не видит, да? Я не трогаю клитор; этот оргазм ты можешь получить и рукоблудствуя. Но то, что я тебе дам, будет отличаться, и сильно.. так, что ты не сможешь забыть, никогда не забываешь и возвращаешься. Всосавшись в твою шею, как пиявка и скользя по твоему взмокшему от пота телу своим, я рывками подвожу тебя к финалу. Я – не твой муж, соврать мне, кончаешь ли ты, ты не сможешь, да тебе и не нужна эта ложь. Ты действительно кончаешь; подушечками пальцев я чувствую сокращения, идущие от самой матки. Вот-вот. Сейчас. И ты не своим голосом стонешь. Бессмысленный визг исторгает твое горло, и ты, дрожа, каменеешь в моих руках. Я, увлекшись, прокусила кожу под ухом до крови – долго будет заживать, но под прической никто не заметит. Грубо отпихнув тебя, скатываюсь с твоего тела на ковер и быстро, яростно мастурбирую. Теми самыми пальцами, что пока еще помнят чужое тепло. Вторая рука слепо мечется по груди. Я чувствую твой взгляд, и это заводит еще больше. Это необычное ощущение, когда на тебя растерянно смотрят во время чего-то столь интимного – ради него и стоило позволить тебе кончить первой. Рефлекторно напрягаю ноги, закованные в сапоги, и сжимаю в них пальцы, словно это усилит ощущения, и теряю на несколько секунд сознание от восторга. Сдавленный хрип – и я расползаюсь по ковру безжизненной кашей под твоим возбужденным взглядом. Настоящая сучка; наслаждалась моей красотой так, как будто было мало. Встаю и помогаю подняться тебе; развязываю твои руки и отворачиваюсь, чтобы набить трубку и поправить прическу. Руки двигаются на автомате, расфокусированный взгляд, как я замечаю в зеркале, уставился на то, как неуклюже ты подпрыгиваешь, пытаясь попасть в юбки. Отворачиваюсь и закуриваю, и кашляю от того, что поторопилась. Ты, уже одетая, выпрямляешься. Сессия окончена, и в твоей осанке появляется элегантность и властность, присущая герцогине. – Анна, завтра утром разбуди меня в восемь. Лорд Эбингем пригласил нас на пикник, мне нужно подготовиться и хорошо выглядеть, – твой голос слегка дрожит. Я, все еще обнаженная – за исключением сапогов, – поворачиваюсь к тебе и, пряча улыбку в поклоне, отвечаю: – Да, ваша светлость. Ты удовлетворенно киваешь и выходишь из моих покоев. Я вытряхиваю табачный пепел в специальную чашу и заливаюсь беззвучным смехом. До встречи в восемь утра, моя светлость.