Смирение

— Ты не виноват, — помолчав немного, мистер Уайт добавляет, — во всём виновато правительство. Ну да, конечно, правительство всегда во всём виновато. Джесси устало прикрывает глаза и откидывает голову на спинку старого зашарканного дивана. Собственность мотеля: бездомный, бесприютный запах, светлые стены и мебель неопределённого пыльного цвета. Точь в точь такого же, как стоптанные замшевые кроссовки на его ногах. Мистер Уайт всё говорит — прощупывает почву, не иначе. Сыплет словами без остановки, как паук, подбирается всё ближе к той неприятной, болезненной теме. Джесси пытается мысленно отстраниться от его болтовни. Он изо всех сил старается отвлечься на другие звуки: шум дороги под окнами, чьи-то шаги в коридоре — пара ног по ковру, визгливый женский смех и нетерпеливая возня — и вот уже исчезли за дверью. Эти тесные низкие комнаты, напрочь лишающие личного пространства, буквально насильно подталкивающие к чему-то такому, о чём потом непременно придётся пожалеть, не созданы для серьёзных разговоров, для разговоров вообще. Люди приходят сюда за другим. Именно поэтому прилежный и скромный на вид мистер Уайт, застёгнутый на все пуговицы, кажется здесь чем-то неуместным и чужеродным. «Он не должен быть здесь. И я тоже». *** Вставляя ключ в расшатанный замок, мистер Уайт всё бормотал в своё оправдание: «Это только на время. Всё образуется. В конечном счёте всё как-нибудь наладится и придёт в норму, я уверен. Не самые лёгкие времена, понимаешь ли». Джесси понимал. Мистер Уайт привёз его сюда сразу после того, как Джесси выписали из реабилитационного центра. Он приехал, чтобы забрать его оттуда и повёз к себе, потому что больше Джесси пойти было некуда. Им обоим теперь было некуда идти — мистера Уайта тоже выгнали из дома. И это очень досадно и еще самую малость смешно. А ещё глупо, да, чертовски глупо. И как бы высказался на эту тему Тощий Пит: «Никогда ни в чём не сознавайся, даже если ублюдки пытаются взять тебя на понт, давят или светят лампой в рожу, просто стой на своём — и баста». И Сол бы с ним согласился. Ты не виновен, пока не доказано обратное. На юридическом языке это ещё называется презумпцией невиновности. Вряд ли, конечно, миссис Уайт использовала при своём допросе лампу, но Джесси кажется, что подробности ему знать совсем не обязательно. *** В этом тусклом, заставленном разными вещами и коробками номере, тесном даже для одного, они сидят напротив друг друга, вплотную прижавшись коленями. Джесси старается незаметно вжаться в спинку дивана, отвоевать себе немного свободного пространства среди этих как будто незаметно сдвигающихся стен — но их колени всё равно слишком близко, и это бесит его ещё больше. Он старается отвлечься. Джесси думает о том, что теперь он абсолютно чист. Чистая кровь, ясная голова и потрясающее безразличие ко всему. Он повторяет последнее несколько раз — всё это — про себя, разумеется. — У тебя не было другого выхода, и… Джесси не даёт Уолту договорить. Это уже начинает надоедать. Он перебивает его на полуслове и насколько может спокойно произносит. — Хватит мне намазывать, Уолт. Я ведь уже сказал, что в порядке и снова готов работать. Я примирился с собой, ясно? Уолтер смотрит на него — недоверчиво и насмешливо, словно пытается прощупать какую-то брешь. Он не понимает. — Примирился с собой, да? И кто же ты теперь? — Я плохой человек. Уолт давится каким-то сухим, резким смешком, сильно похожим на что-то нервное, однако это действует, и больше они к этому разговору не возвращаются. Наверное, Уолт решил, что это какой-то намёк, потому что Джесси замечает, как в первую секунду выражение его лица меняется, и он виновато опускает глаза. Между ними повисает нехорошая пауза. Джесси старается не смотреть на Уолта и думает о том, что было бы совсем неплохо в ближайшее время навестить Сола и забрать у него свои деньги. Мысль о том, что ему придётся жить с мистером Уайтом под одной крышей — в этом убогом тесном номере, где им неминуемо предстоит сталкиваться в этих узких проходах, неловко кружить в дверных проёмах, задевая друг друга локтями и коленями — вызывает едва заметную дрожь. Раньше он бы без труда сумел убедить себя, что это его не волнует, но с недавних пор решает больше не обманывать себя — он слишком хорошо знает, чем это может быть чревато. Он уверен, что не сомкнёт глаз всю эту ночь, прислушиваясь к шорохам и дыханию, глупо ожидая, что в любую минуту голос за ненадёжной тонкой стеной позовёт его, и Джесси не уверен, что на этот раз у него просто получится прикинуться спящим. На следующий день Джесси чувствует себя ужасно измотанным и совсем не отдохнувшим. Шесть часов утра или около того. Он плетётся в ванну и, закрывшись там, долго плещет себе в лицо холодной проточной водой. Выйдя в коридор, он сталкивается с Уолтом; тот сразу же бормочет что-то про доброе утро и неугомонных соседей — видок у него не лучше, чем у самого Джесси. — Выпьешь кофе? — Не-а, спасибо, уже ухожу. — Так рано? — Ага. Джесси обходит Уолта и тянется за свежей футболкой. Повернувшись к нему спиной, он быстро переодевается, стараясь не замечать на себе его взгляда — это сложно, это заставляет его нервничать. Не с первого раза, но он все-таки попадает в нужный рукав и затем несколько раз проводит рукой по мятой ткани — ничего не меняется. «Нужно уходить. Сейчас». Джесси берёт куртку и, накинув её на плечи, идёт к двери. Он уже готов выйти за порог, когда рука Уолта цепляется за его локоть — останавливает. — Ты точно в порядке? Джесси медленно поворачивает голову и, подняв глаза, произносит: — А ты? Уолт делает шаг назад. Он говорит. — Останься, прошу тебя. Джесси мотает головой. Ему хочется ударить Уолта по лицу и выбежать за дверь. Он всё продолжает и продолжает трясти головой, пока не чувствует, как чужие руки притягивают его за плечи и обнимают. Эта проклятая забота, словно смирительный ремень, перетягивающий грудину, фиксирует каждое неосторожное движение и не дает нормально продохнуть — и это так нечестно, что хочется взвыть. Джесси пытается вырваться, колотит его кулаками по спине, но Уолт только сильнее стискивает его в своих объятиях, тогда Джесси не остается ничего другого, кроме как уткнуться ему в грудь и беспомощно разрыдаться. Уолт гладит его по голове, и Джесси понимает, что теперь уже слишком поздно — ему не вырваться. Он наконец-то выдыхает, понимая, что сумел принять это.