Песнь Любви

В одном не вправе мы жаловаться на жизнь: она никого не держит. (Сенека Л.А.)

Я просто заставил себя подняться с постели, умыться и выйти на улицу. Ничего другого по большому счёту и не оставалось. Всё как сказал Игорь: не я первый, не я последний, кого бросили. Возможно, меня расстроил именно такой способ ухода: секс на прощание и исчезновение на утро. Но кто сказал, что есть безболезненный способ разорвать отношения? Тим поступил, как счел нужным. Устрой он скандал и громко хлопни дверью, легче мне от этого не было бы. Прогулка действительно приносила облегчение, ветер освежал, успокаивая навязчивые мысли и выветривая лишние, а тянущая боль в ногах от долгой ходьбы была даже приятной. Она словно удерживала в реальности, не давая уйти слишком далеко в раздумья. Когда впереди показался газетный киоск, я решил, что неплохо бы узнать о событиях в мире. Может, стоит сходить в кино на новый фильм или посмотреть спектакль. Наверняка в Москве проходит очередная выставка, а мне как раз нужны впечатления. Набрав газет и журналов, я устроился на ближайшей скамейке и, гордый собой, начал их пролистывать. Это была самая обычная бульварная газетёнка с ничего незначащим названием, но с отозвавшейся болью в сердце фотографией на первой полосе. Я похолодел, буквально почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и, сжав в руках страницы, заскулил сначала тихо и протяжно, а потом сгибаясь в немом крике. Почти ничего не видя от бегущих по лицу слёз, прочёл статью до конца. В ней рассказывалось о пожаре на заброшенном московском складе и повлекшем смерть семерых человек, и я бы не обратил на него никакого внимания, если бы не сообщение и это фото. Личности умерших устанавливались, и население просили помочь в следствии, призывая позвонить по указанному номеру тех, кто располагает какой-либо информацией по данному делу. На складе обнаружили следы хранения наркотиков и, судя по всему, все погибшие были членами банды, а их смерть явилась результатами какой-то разборки. На теле одного из трупов имелась татуировка. Да... маленькая чёрно-белая бабочка. Татуировка Тима. Внутри всё болезненно сжалось, будто заледенело, пришлось с силой втянуть в легкие расплавленный воздух. Меня трясло как в лихорадке, мысли мельтешили, раскалывая голову на части. Самое главное, что я отчетливо понимал, насколько мне всё равно кем был Тим, чем занимался и где пропадал, принял бы его любым, лишь бы живым... Я всхлипнул, уткнувшись носом в колени. Призрачная надежда, что он пусть и ушёл, но будет счастлив где-то там – испарилась. Спазмом сдавило горло, мешая дышать. Я терялся в собственных мыслях, и лишь спустя долгое время поднялся, немного успокоившись, и отправился, куда ноги понесли. Почти ничего не видя перед собой, я и добрёл до Новоарбатского моста по Краснопресненской набережной. И вот стою теперь на нём... А ведь я даже не смогу забрать его тело. Да, звонок в милицию с сообщением, что это мой друг, имени не знаю, но ему было двадцать лет, любил кофе, рок и сладости, вряд ли будет хорошей идеей. Но надо выяснить, где его похоронят... Я засмеялся, уткнувшись в ограждение лбом, вспомнив, что пожар произошел четыре дня назад и Тима, наверное, зарыли. Или нет? Экспертизы и всё такое... Надо узнать, что там с ним. Жизнь сука. Она умеет только отбирать, и скорее удавится, чем сделает подарок. А хрен со всем, поплаваю в речке в апреле, круто же будет. Я улыбаюсь, смотря на мутную воду. — Привет, — вздрагиваю. Закрываю глаза и делаю медленный вдох, потом выдох. Вот так. С ума ведь сходят постепенно, это подсознание подсовывает желаемое. Затравлено всхлипываю, ощутив горячую ладошку на спине. — Прости... Мне не следовало показываться, ты, наверное, злишься. Я шёл за тобой, хотел просто посмотреть издалека, но не удержался и вот... Прости, — ладошка исчезла, — я больше никогда не потревожу тебя. Я оборачиваюсь и хватаю Тима за запястье, обнимаю, вжимая в собственное тело. — Живой... Живой, — шепчу как помешавшийся. Да я и есть такой. Трогаю, ощупываю, наверняка причиняя боль грубыми нажатиями. Он поднимает ничего непонимающие лицо, а я смотрю на него, не веря. Но это правда он, мой мальчик. Любимый. Да, именно любимый. — Что с тобой, Лёш? Ты словно призрака увидел. Такой бледный и глаза лихорадочно блестят. У тебя часом нет температуры? – он выпутывается из объятий и прислоняет ладонь к моему лбу. – Вроде нет. Беру его руку в свою, начинаю целовать пальцы, а потом прислоняюсь к губам, трусь своей щекой о его, целую в нос. — Живой. — Да что ты всё заладил? Я протягиваю ему смятую газету, он настороженно смотрит на меня и разворачивает страницу. Краски вмиг исчезают с его лица. — Я думал, что это ты. Татуировка... Он смотрит жалостливо, с раскаянием в глазах, утыкается мне в грудь лицом, шепчет своё: «Прости». И резко отстраняется, пряча взгляд под чёлкой, горбится, становясь ниже ростом. — Я знал этих людей. Они были виноваты в смерти сестры, и я сделал то, что счёл нужным. Один парень повторял всё за мной, он наколол такую же татуировку... Но он предал меня... Поэтому оказался на том же складе. Я ушёл от тебя всё-таки после сделанного... — Думал, я не приму тебя? — Да, — он выпрямляется, смотрит прямо в глаза. – Я убил их, убил семерых человек и не случайно. Я придумал план, потратил кучу времени на его реализацию, подготовку, действовал холодно и просчитывал каждый шаг. Я убийца, Лёш. Я смотрю на него, понимая всё, что он говорит, что кроется за каждой фразой. Воображение подсовывает одну картинку за другой. Словно смотрю фильм с Тимом в главной роли, вижу, как он собирает данные, заманивает предателей на склад... Действует с холодным расчетом и каменным выражением лица. А в глазах рождается затягивающая воронка сплошной боли, и груз человеческих жизней ложится на плечи, навсегда пригибая к земле. А мне плевать. Это всё равно мой мальчик, о котором я так мало знаю. Странный, чокнутый, а теперь ещё и убийца. Да. Абсолютно всё равно. Наверное, я повредился умом. Чтобы там не должно ёкать внутри, оно молчит и лишь факт, что он есть, имеет значение. Протягиваю ему руку, ничего не говоря. Я готов принять его, пусть сам решает, готов ли он довериться и быть принятым, жить дальше с таким грузом. Но раз окликнул меня, значит не всё потеряно. Ведь так? Смотря в глаза, ищет ответы. Хочет верить, но боится обжечься, как свои собственные чувствую метания. Но это должно быть его решением и ничьим больше, и я усилием воли не двигаюсь, уговаривая взглядом. Он переплетает наши пальцы и возвращается на своё место – в мои объятия. Я утыкаюсь носом в его макушку, вдыхаю аромат родного человечка. — Почему ты вернулся? — спрашиваю. — Мне нравится быть твоим. Тепло разливается по телу, я поднимаю его лицо за подбородок и целую, провожу языком по губам, приоткрывая, вкладываю всю нежность, на которую способен в этот поцелуй. Он отвечает страстно, тихо постанывая, и я тону в ярких ощущениях, забывая о целом мире вокруг. Ведь только мы имеем значение, а прошлое не должно вставать на пути будущего и возможного счастья. Даже если ничего не выйдет и жизнь вновь подложит свинью – неважно, главное попытаться, чтобы не сожалеть потом о несделанном. — Знаешь, я в тебя, наверное, влюбился, — шепчет на ухо, пряча лицо у меня на плече. — А я вот не наверно, а точно, — заключаю в кольцо рук, желая быть как можно ближе. Молчим. — Теперь-то имя мне своё скажешь? – спрашиваю. — Хм, — слышу улыбку в голосе, — да я вот тоже Алексей. — Класс. — Знакомых путать будем. — Ну и пусть, — целую в ямку за ухом, прихватываю губами мочку. — Как скажешь... – обнимает за шею и трётся кончиком носа о мой. — Вот она какая, идиллия, — прислоняюсь лбом к его лбу. — А ты меня так и не связал ни разу, — лукаво смотрит в глаза и подмигивает. Я смеюсь, тиская своего Лёшку. А мир вокруг живёт своей жизнью... Всё так же вращается планета, светит солнце и дует ветер, ежеминутно встречаются и расходятся люди, мимо нас проезжают машины... А мы целуемся, стоя на Краснопресненской набережной, и нам нет дела до случайных прохожих, их наверняка презрительных взглядов и редких улыбок. Есть только мы – я и он – и лишь это имеет значение.