Глупое пятнадцатилетнее сердце

Рана под сердцем саднит, жжётся, болит, и Лиам еле сдерживается, чтобы не начать расцарапывать её ногтями, раздирать когтями. Опустив взгляд вниз, он видит, как вокруг разошедшейся в стороны кожи собирается что-то тёмно-жёлтое, склизкое, пузырящееся. Он не знает, что это, но дерёт оно так, что хочется орать, выть и кусать губы клыками, то и дело выступающими лишь затем, чтобы потом втянуться назад. Лиам догадывается, что это что-то способно навредить только той породе, к которой он теперь принадлежит — оборотням. Господи, оборотням. Тем самым, из страшных книжек и жутковатых сказок, под полной луной превращающимся из обычных людей в жаждущих крови монстров. Лиам против своей воли много думал о жестокости, об убийствах. В те моменты, когда его перекрывало волнами выжигающего всё гнева, мир перед глазами будто затягивался бордовым маревом, и Лиам начинал смотреть через эту размытую неясную плёнку. Будто наяву видел вокруг себя окровавленные трупы с развороченными животами, вывалившимися кишками и остекленевшими мёртвыми глазами, словно на самом деле слышал высокие отчаянные крики и мерзкое бульканье стоящей в глотках крови. А потом, когда отпускало, отступало — блевал в туалете, пачкая ободок сидения унитаза и собственный подбородок разноцветной массой из школьного обеда и купленной в автомате пачки эмэмдемса. Он никогда не хотел причинять боль, никогда не хотел убивать, но ничего не мог поделать со своими мыслями и почти галлюцинациями. А теперь он обладает силой, достаточной для того, чтобы осуществить это на самом деле. Теперь он может полосовать бока когтями и рвать лица зубами, но не делает этого, хоть и до одури боится однажды сорваться. Всё происходящее до сих пор кажется настолько диким и ненормальным, что по ночам Лиам долго-долго лежит в собственной кровати, уставившись широко распахнутыми глазами в потолок. Он бы признался, как ему на самом деле страшно и дико, только вот у него не хватает на это времени, потому что когда хладнокровный наемный убийца, которого ты когда-то считал своим другом, загоняет тебе под сердце обмазанный в каком-то дрянном волчьем яде клинок и кидает подыхать на дно колодца, становится не до страха. Лиама начинает тошнить, когда он проговаривает это в своей голове именно так. Он закрывает глаза, облизывает губы и смотрит наверх. Через проломанную в досках дыру видно тёмное небо и серебряную луну. Луна — это Скотт. К Скотту Лиама тянет с такой же неопределимой животной силой, как и к луне, и потому они будто сливаются в его сознании, перетекая одно в другое. Лиама накрывает волной паники, и он, сам не осознавая, что делает, начинает кричать, громко и надрывно. То, что кричит он не какой-то бессвязный призыв о помощи, а не что иное, как имя Скотта, откладывается в сознании совсем не сразу, но когда это всё же происходит, Лиам сам себя заставляет замолчать от бессильной злобы и горячего стыда. Царапает когтями по каменной стене колодца, будто стараясь доказать этим, что нет, он не настолько жалок, что не в состоянии сделать ничего сам, что может не только звать своего альфу, надрывая глотку и жалобно поскуливая. Лиам сжимает кулаки, не обращая внимания на то, что так и не втянутые когти упираются в ладони и продирают их насквозь, а с пальцев начинает капать в воду кровь. Он делает несколько глубоких вдохов для храбрости, закрывает глаза, считает до десяти и практически кидается на стену. Вцепляется покрытыми его собственной кровью когтями в камни на уровне своего роста, подтягивается изо всех сил, чувствуя, как рана под сердцем будто вспыхивает заново — жжение усиливается и словно проникает глубже. Лиам понимает, что эта мерзость начинает распространяться по всему его телу, течь по венам, вспенивая кровь, отравляя изнутри, и до боли в челюсти сжимает зубы. Он выкарабкается, обязательно выкарабкается, он просто обязан. Ни за что не простит себе, если не сумеет этого сделать, если окажется в глазах Скотта жалким сопляком, неспособным вытащить собственную задницу из неприятностей. Лиам карабкается по стене целую, кажется, вечность. За камни невероятно сложно цепляться, они скользкие, склизкие, и самые мелкие обваливаются под голыми ступнями, успевая оцарапать кожу. Яд пульсирует изнутри, застилает зрение желтоватой дымкой, и Лиам оступается, позорно срываясь вниз. Падает, лишь чудом не калеча себя и ничего не ломая, скорчивается в мутной воде от боли и накрывающего с головой отчаяния. И это мерзко, и это стыдно, поэтому, пересиливая себя, всё же поднимается, как поднялся бы Скотт. Рычит, как Скотт рычал бы. Подойдя к стене, он повторяет ту же схему движений, но на этот раз всё даётся сложнее. Его мутит, от физического напряжения к горлу начинает подкатывать горький комок рвоты, а перед глазам всё плывёт, но глупое пятнадцатилетнее сердце заставляет тянуться вперёд, и Лиам снова изо всех сил цепляется за мокрые плесневелые камни. Просвет между досками над колодцем становится всё ближе, он уже совсем рядом, осталось только дотянуться, но ладонь срывается со скользкого камня, и Лиам летит вниз во второй раз. А потом всё происходит как в фильмах — его руку обхватывает чужая, крепкая и сильная, и его тянут наверх, и это Скотт. Господи, это Скотт. Все ощущения мешаются в один перепутанный комок — чужое тепло, хвойные запахи леса, с силой бьющие в нос после влажной затхлости колодца, собственная боль, тёплые руки на спине и на шее, отступающее, но всё ещё окончательно не исчезнувшее жжение, горячий шёпот на ухо: “Ты в порядке, Лиам, ты в порядке”. Лиам цепляется за рубашку Скотта, не заботясь о том, что когти продирают ткань — он, кажется, умудряется пустить кровь на спине собственного альфы, но даже это сейчас почему-то совсем не имеет значения, — и жмётся к нему близко, отчаянно, притираясь всем телом и неосознанно перепозлая к Скотту на колени. Лиама ведёт от нахлынувших запахов, чувств, и часть, что появилась в нём так недавно, его волчья сущность, скулит от восторга, царапается внутри. Совсем не задумываясь, Лиам жмётся пересохшими губами к шее Скотта, водит ими по ней, вздрагивая и всхлипывая, так ужасно глупо и по-детски, но Скотт кладёт тёплую широкую ладонь ему на плечо, целует в макушку, зарывается носом в промокшие волосы и всё продолжает шептать это своё “ты в порядке”. Лиам постепенно затихает и успокаивается в его руках, и сердце, то, что пятнадцатилетнее и глупое, начинает биться ровно и мерно — Скотт кладёт на него раскрытую ладонь.