Лекарство

Ханджи закрывает дверь, дважды проворачивая ключ в замочной скважине - для надежности, не более того. Хотя ей сложно представить себе, кто в здравом уме примчится к Леви ночью. Кроме отчаянных самоубийц, конечно, но таких в отряде не водится. Она же помнит эту комнату, как свою собственную. От двери до кровати - пять шагов, по левую руку стоит высокий массивный сундук, на грубо вытесанном из дерева комоде плачет горячим воском толстая свеча. Ханджи так часто бывает здесь в последнее время, что сможет с лёгкостью сориентироваться в ней даже с завязанными глазами и, что не менее важно, не сдвинув при этом ничего со своего места. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Ханджи молча садится на аккуратную, без единой складочки, постель и смотрит на такого же молчащего Леви, сидящего напротив неё. От его стула до кровати - ровно два шага. Раз. Два. Он с силой сжимает в пальцах её волосы и целует - жёстко, не спрашивая разрешения. Ханджи всхлипывает от того, как больно Леви тянет её за пряди, но позволяет целовать себя так, и сама в ответ прихватывает его нижнюю губу острыми зубами, слизывая выступившую каплю крови. Он только шипит и крепче стискивает её волосы, с трудом оттягивая её от себя. Как и всегда, всё отыгрывается шаг за шагом, любое действие рождает строго определённое противодействие. Его грубость и её укусы дотошно отмеренными ингридиентами падают в склянку где-то глубоко в сознании, смешиваясь в горькое, но действенное лекарство. Раз. Два. Три. Три вдоха и три выдоха нарушают вязкую тишину, прежде чем Ханджи закрывает глаза, поднимает руки к груди и принимается расстёгивать рубашку. Мелкие пуговки предсказуемо послушно выскальзывают из петелек. Леви смотрит на неё ровно четыре секунды и только после этого раздевается сам. Рукав к рукаву, шов к шву складывает одежду, подхватывает её вещи и кладёт их аккуратной стопкой на комоде. Ханджи открывает глаза и сглатывает ожидаемо скопившуюся во рту слюну. Она никак не может привыкнуть к тому, что капрал неожиданно жилистый и крепкий. Почему-то ей всё время кажется, что с его ростом он должен быть более тонким, чтобы его тело можно было счесть совершенным, и приходится напоминать себе, что и она, в общем-то далеко не красавица по общепринятым меркам - тяжёлый груз войны украл её женственность и мягкость, оставив взамен жёсткий характер, сухие мускулы и ставшие важными не-свидания с Леви. То, что происходит в этой комнате - не любовь. Всего лишь лекарство от скопившейся в сердце боли, столь нужное им. Никто и не думает смущаться и робеть, нежничать и беречь друг друга свыше необходимого. Леви никогда не бывает с ней ласков, Ханджи даже не пытается добавить эмоциональной близости. Это всегда - последний момент, чтобы передумать. Капрал вопросительно смотрит на сидящую перед ним женщину, Ханджи коротко кивает в ответ. Я согласна. Мне это надо. Она не произносит этого вслух. Они вообще не разговаривают. Любой разговор - откровение, которые им нужны меньше всего. Пусть открываются друг другу влюблённые, а лекарство можно создать и в полной тишине. Леви глубоко вдыхает перед тем, как снова смять грубым поцелуем её покорные губы. Она отвечает ему с той же резкой жадностью, притягивает к себе, требовательно кладёт его прохладную руку на собственную обнажённую грудь. Он реагирует идеально, словно давно подогнанная шестерёнка: сжимает пальцами напрягшийся сосок, потирает, оглаживает белую кожу ладонью. Ханджи, как и всегда, забывшись, стонет в его горячий рот и ощущает несильный, но чувствительный укус за губу, а пальцы особенно сильно стискивают чувствительную плоть. Раз. Два. Три. Четыре. Четырежды она забывается, четыре капли сладкой боли стекают в творящееся лекарство. Она чувствует, как вклинивается его костлявое колено между неплотно сведённых ног: видимость скромности, иллюзия сопротивления. Бессмысленная, но непреложная часть их личного ритуала. Ханджи вскидывает руки в нелепой попытке притворно оттолкнуть его, но Леви тут же перехватывает оба её запястья, толкая её на идеальные простыни и прижимая кисти к кровати. Он привычно застывает, впитывая взглядом её послушно распростёртое тело. Вопреки своим привычкам, Ханджи совсем не хочет знать, что - или кого - он при этом видит. Есть комнаты, которые лучше не отпирать, и вещи, о которых лучше не допытываться. Ханджи внутренне улыбается и послушно разводит ноги. Перед тем как войти, Леви всегда моргает ровно шесть раз. Он берёт её грубо, сильно, не опасаясь, что на следующий день останутся синяки - на крепко сжатых запястьях, на загрубевших от постоянной езды бёдрах. Идёт война - мало ли, где командир разведотряда могла получить мелкие травмы? Они уже давно отвыкли считать их чем-то стоящим. Ханджи под ним вскрикивает от переполняющей её смеси боли и возбуждения. Леви зажимает ей рот и глухо рычит, когда она прихватывает зубами его ладонь. Больно, но так сладко, так необходимо. Ханджи стонет в его солёную от пота руку и всего этого становится так много, что внутренняя склянка с лекарством лопается, омывая уставший, израненный разум. Война отходит назад под этими желанными каплями. Ненадолго, лишь до утра, но и этого хватит, чтобы хоть немного спать без бывших ранее обычными кошмаров. Леви нужно больше. Он отпускает её руки, освобождает рот - Ханджи глубоко вдыхает, - и подхватывает под бёдра, сжимая их и вколачиваясь в её тело с особым удовольствием. Раз. Два. Три. Он кончает ей на впалый живот и привычно тянется за лежащим у изголовья платком, тремя короткими движениями стирая с её тела собственное семя. Ханджи отталкивает его - в этот раз он спокойно отпускает её, - и встаёт. - В следующий раз я постараюсь быть мягче, - в который раз говорит Леви, наблюдая, как женщина морщится от лёгкой боли. Ханджи пожимает плечами, одеваясь. - Нет. - Ты сумасшедшая. С этим не поспоришь. Ханджи Зоэ действительно сумасшедшая, раз согласилась на подобные отношения. Но если они создают хоть иллюзию лечения - почему нет?