Мёртвые цветы

Мрак. Мрак темнее всяких утонченных чёрных лепестков роз, опадающих на бренную землю пеплом горьких упований, запаха лучшего вина из дикого цветка и развеивающихся по ней знойным ветром горести алых бутонов мечтаний. Запах тягостного удушья и помутневшей, забытой временем свободы, разлагающейся в застоявшемся воздухе, который, спустя время, отягощаясь, сплетался вокруг крон деревьев сухими лозами и завивался к самым ветвям, но от малейшего небрежного касания осыпался россыпями мелкой, серо-грязного цвета, золы в ярое море, клокочущие острыми шипами цветов. Пустыня тонул в завядших, прелых от пропитанной влаги и разящих липкой вонью цветах, разлагающихся мерзейшими пятнами. Он шёл ко дну, раскинув руки по обе стороны мира, и поглощался пучиной неистово-лживых запахов, которая опоясывалась вокруг него ядовитыми цветочными волнами из самых диковинных лепестков, – острыми, подобно белым, как морская пена зубов акулы, шипам. Ноги его связывались шибкими и хлёсткими движениями цветков люцерны, колера морских капель, разбивающихся друг о друга. А, оплетаясь сухими кольцами вокруг пальцев, расцветали на их кончиках и снова увядали, впитываясь в кожу смертью. Пустыня молчал. Вокруг его рта обвивались бледно-розовые звёзды клематиса, заходили в волосы, создавая венок, и спускались по спине, окольцовывая живот. Он был неподвижен. Он был мёртв собственными чувствами. Пустыня уходил на дно, изнурённо закрывая глаза. И была только темнота и запах. От всего этого моря разило смертью, тяжестью и гнилью чужих мыслей. От него разило тягостью всего мира. Бренностью ударяло в нос и в самое осознание, а лепестки так и опадали на глаза антрацитового цвета. Вяли отголоски шелеста под его дыханием, и всё затихало, поглощаясь вместе с ним в глубину, ведомую своею разорванной темнотой. Пустыня шёл по усеянным тёмным цветам фуксии и втаптывал всё благое, что только было в его памяти. Пустыня изгибал спину, сгибая колени, и проводил фиолетовыми от шёлковых лепестков пальцами по своему лицу и шее, оставляя после смазанные полосы игривыми оттенками. В левой руке Пустыня нёс любовь, давно канувшую в горестное забвение на бледных лепестках гардении, когда-то рассыпанных у его ног; а в правой руке – ненависть, пеплом оседающую на оранжевых лепестках лилии. И вовсе не противился тому, как иссыхали те самые лепестки, крошась и развеиваясь по всем сторонам, оставляя след на груди сухим поцелуем. Пустыня всё шёл, прогибаясь в спине, и треском молчаливо кричал о боли. Он держал свои запястья вверх к когда-то солёному небу, и в запястьях этих вдоль вен шли бурые шипы сгнивших от мёртвых чувств цветов. Их кончики были пропитаны ядом, и кровь, омывая острия, разносила этот желтоватый нектар по всему телу, опьяняя его сладостным трепетом. Он шёл, отворачивая голову от взмахов ветра, колючего, подобно кустам шиповника, и не замечал, как в то самое время точки света начали спадать на его плечи, прожигая тонкую кожу совсем не болью, а жжёными отголосками лёгкости. Следовало Пустыне поднять голову, чтобы увидеть бледно-сероватою тучу бабочек, шуршащих своими крыльями, от чего мрак превращался в серый туман и опадал прозрачными каплями на землю. Иногда и с крыльями бабочек, скользя в воздухе легче пёрышка, не создавая и нити звона прошлого. Ему следовало научиться не улавливать те самые старые нити, как это делают крылья бабочек, умирая в падении бесчувственной тишины. Ему точно следовало опускать все былые моменты, забывая их пустотой изнутри. Ведь там её было слишком много. И Он пытался. И снова Он продолжал идти, теперь с бледными звуками вверху и мягкой тишиной под ногами. Грязные, рваные, как испорченная резина, куски неба опадали к его ногам, но солнца только как будто и не было вовсе. Ни одного луча, отблеска света не зарывалось в его чернильные волосы и не резало глаза. Только блеклый туман, будто пропитанный лунным светом, которого не было так же, как и солнца, и Он… второй, ещё один. Только вот совсем иной. Тайга был подвешен в туманной пустоте на бигнониевыех лианах пунцового цвета. Он висел, будучи подвязанным за порезанные – о чём кричали кровавые следы – ноги. И ядом были пропитаны те самые пунцовые лианы, и извивались они вокруг его тела, нанося бурые ожоги. А тягучий яд так и струился по бледным пальцам, срываясь с их кончиков. Глаза Тайги находились в неведении: веки его были закрыты и даже не дрожали. Казалось, они были мертвы и только скрывали ужас, таившийся в глазах. Единственная черта, указывающая на дыхание внутри Тайги, была в лилиях. В лилиях, что расцветали из его рта. Каждый бутон этого цветка раскрывался, задевая мягкие губы, поблёскивающие сероватой пыльцой. Медленно и трепетно лилии эти опадали к самой земле. Только не было там уже земли, а было только белое до самой слепоты море, сотворённое из снежных, почти водных, лилий. Пустыня знал, что свобода – она в лилиях; свобода – это сами лилии. Лилии – тонкая и острая грань между правдой смерти и обречённой ложью существования. Они были олицетворением лёгкости, лёгкости мыслей и желаний. Бабочки над Тайгой шуршали своими крыльями всё громче и громче и как-то звеняще кричали о чём-то. Одна, вылетев из этой тучи, направилась к тому самому морю, что разливалось под Тайгой. Она пролетела вокруг головы Тайги и, на мгновенье замерев в воздухе, опустилась, почти неощутимо взмахивая крыльями к одному лепестку. Коснулась его своим усиком, и всё вокруг затихло настолько, что Пустыня услышал, как бьётся сердце Тайги. И одно мгновенье, всего лишь одно мгновенье, чтобы заметить, как море, что разливалось цветочным запахом волн, вспорхнуло ввысь тысячами бабочек, и шум создался громче воя урагана. Они кружили, шумно шурша своими крыльями, поднимались всё выше, заслоняя тело Тайги. Они настолько близко махали крыльями возле других, что буквально сливались в один комок белоснежного света. И враз, словно отыскав безразличность в своих действиях, разлетелись во все стороны, отчего Пустыня не знал, куда стоит смотреть или гнаться взглядом. Они летели, унося шум с собой, и прошло лишь мгновенье, как они снова остановились, чтобы хлынуть вниз самым настоящем морем: голубым, холодным, сотканным из воды морем. И лёгкий бриз пронёсся по всей пустоте. Пустыня глядел на всё это с пустым взглядом, в коем не было никакого живого огонька заинтересованности, а только недоумение. Он снова повернул голову, чтобы взглянуть на подвешенного Тайгу, но уже увидел его прямо пред собой. От Тайги веяло лилиями и жизнью, лёгкостью и свободой. Он смотрел ему в самые глаза и терялся в их глубине, словно наблюдая, как зарождается новая звезда и вспыхивает белым пламенем. Тайга взял за руку Пустыню и повёл за собой, совсем легко сжимая пальцы с перламутровыми оттенками. Он подвёл его к воде и, присев возле неё, взглянул на волны. Венки всех оттенков ярчайших цветов плыли по волнам к самим ладоням Тайги. Он достал два венка, касаясь пальцами ледяной воды, и, подняв голову, опустил один на голову Пустыни. Капли сбегали по волосам, по лбу и падали на кончик носа. А вторым Тайга увенчал свою голову. Они стояли, подняв головы, в ожидании луча света. И тогда взошло солнце. И с лучами небесного светила заиграли красками лепестки одного лишь цветка. Единственного цветка, что находился по левую сторону смерти, к югу нового чувства, чистого, подобно слезы свободы. – Сейчас, – сказал Тайга, держа в своей руке руку Пустыни. – Вскрой вены, и я вольюсь запахом свободы в твою кровь. И Пустыня так и сделал.