Безумие

      Внутри каждого из нас сидит чудовище. У одних оно соткано из боли и страданий, у других - из страха и бешено бьющего адреналина, граничащего с безумием. Оно терпеливо выжидает момента, призыва к атаке, к безумной битве двух сущностей в душе. Оно есть воплощение трагичной безнадежности, которая только может запылать в душе. Чудовище всегда питается нашей обреченностью, разрастаясь во что-то большее, то, что готово вырваться по малейшему тихому зову сознания и мольбе сердца.       Но я любил и слепо обожал своего монстра, который появлялся из далекой мелодии, он уносил меня за собой ввысь к свету, игриво искрящемуся на холодном снегу, рассыпанному по вершинам гор и макушкам деревьев. Чудовище рождалось из высоты, к которой я так отчаянно стремился, каждый раз сидя под потолком гостиной, где едва ли не сходишь с ума от пустоты вокруг. Можно кричать, молить, просить, но ничто не изменится, лишь стены жестоко поглотят твой голос, возможно, оставив вместо него несчастное угасающее эхо.       У моего монстра были крылья, огромные и ослепляющие, до которых хотелось дотянуться, но они каждый раз рассыпались мелкими снежинками, едва не обжигающими ладони. Казалось, я мог бы стремиться к ним вечно, пока не падет вселенная.       Холодно. Мой монстр согревал меня, он тихонько прикладывал к губам пальцы, садился рядом на железную балку и, свесив ноги, шелестел своим голосом. Я никогда не понимал чудовища. Часто казалось, что оно поет, трепетно и осторожно обволакивает своим голосом мою душу и зовет за собой, мучительно долго смотрит на меня, а затем вновь взлетает, никогда не спускаясь на землю. Оно ее презирало, я чувствовал. Вернее сказать - она. Она была моим чудовищем, светлым и часто молчаливо находящимся рядом. Она гладила меня тонкими снежно-белыми ручками по щекам, перебирала вороные пряди моих волос, даря невообразимое тепло, а затем залезала на окно и, улыбаясь, спрыгивала, оставляя на раме пушистые хлопья снега. Теплого снега.       Я часто боялся, что чудовище оставит меня, но оно каждый раз помнило, стоило мне вернуться под потолок гостиной, садилось рядом, опять напевало какую-то мелодию и рисовало на стекле витые узоры, по кайме которых расходилась лента из снежинок. Довольная, она поворачивалась ко мне и заставляла улыбаться, а мне нравилось то, что чудовище делало для меня. Даже, когда я мог пугающе спокойно опуститься на пол, словно так и нужно, она ложилось совсем рядом, подкладывая мне под голову свою руку, и засыпала вместе со мной, не переставая петь. Казалось, чудовище тоже нуждалось в тепле. От этой мысли становилось спокойнее и уютнее, монстра хотелось защитить.       Я все чаще сидел рядом с ней все так же на высоте, тихонько рассказывая, как люблю снег, неподражаемо светлый и безропотно чистый, дарящий надежду и веру в какое-то будущее. Мне даже казалось, что чудовищу нравится меня слушать, ведь в такие моменты прекращались мелодии, исчезали рисунки, даже застывали искры спускающегося с неба снега. Я мог сидеть так бесконечно долго, нас никто не замечал, или не хотел замечать. Но мне было все равно, я продолжал тянуться к крыльям чудовища, которые часто растворялись в воздухе, стоило мне о них подумать. Они казались невыносимо тяжелыми, словно груз за спиной, напоминающем о чем-то слишком далеком.       А потом мы выбрались из золотой клетки другого монстра, вскормленного страхом. Но я его не боялся, потому что у меня было мое чудовище, ужасное в своей красоте и истинности. Оно было всепоглощающим. С каждым днем мне все чаще казалось, что оно чего-то ждет, о чем-то тихонько просит, о чем-то таком, чего нельзя сказать вслух. Это было величайшим секретом. С возвращением из плена школы исчезла и удушающая пустота той гостиной, и ощущение высоты, полета, и вечные рисунки на стеклах, осталось только лишь мое чудовище и неизменная мелодия безумия, что осталась после вечного рождественского снегопада.       А чудовище все продолжало просить, а я не переставал верить в него, все еще стремясь к крыльям. И однажды достиг их, крепко ухватившись пальцами. Нет, это не было внезапно или случайно, скорее мне позволили. А я наслаждался ими первые секунды, словно в бреду стремясь к ослеплению. Тогда я понял, что было нужно моему чудовищу, оно тянуло меня к свету, к такому, что будет ослепителен для меня до скончания времен, к тому, что не даст мне затеряться и погибнуть.       Всего один выстрел и меня ничто не держит, я выстоял, я не сломлен. Напоследок чувствую, как мое чудовище опускается ко мне, ложится рядом, ласково улыбается, привычно перебирает волосы и поет, а я будто опять тянусь к крыльям, вот только они вновь вмиг рассыпаются, как и мое чудовище, оставляя за собой вихрь снежинок.       У каждого есть свое чудовище. У одних оно соткано из боли и страданий, у других - из страха и бешено бьющего адреналина. Но было ли оно у меня?