История одной потери

      После того, что произошло, Джонг так и не смог оправиться и стать прежним. Врачи один за другим отдавали его друг другу, как тряпичную куклу, выписывая из одной клиники и вписывая в другую. Друзья, те, что теперь стали бывшими, перешептывались, говорили, что он — сумасшедший, безумный, что он опасен. Соседи словно легенду пересказывали друг другу, как однажды ночью в Джонгхена вселились Демоны. Но Джинки знал, что все демоны в голове Джонга были его собственными.       Он кричал ночами, привязанный к постели толстыми плотными ремнями. Он скреб ногтями гладкие стены... И как загипнотизированный смотрел сквозь толстые решетки на окнах, как по небу плывут облака и летают свободные птицы.       Еще год назад все было иначе. Еще год назад Кибом был рядом с ним. Еще год назад Кибом звонко смеялся, обвивал его за шею руками и нежно целовал в губы. Еще год назад он был совершенно здоров. Еще год назад он был.       А теперь, как считал Джонгхен, его не было. Его не стало в тот момент, когда, не вписавшись в поворот и столкнувшись с другой легковой машиной, они соскочили с дороги и полетели вниз. Его не стало в тот момент, когда они соприкоснулись с землей и обоих вытолкнуло наружу. Его не стало в тот момент, потому что Джонг потерял рассудок, а Кибом — память.       День за днем Джонг сочинял себе новую жизнь и новую трагедию, в которой он был виноват. Он кричал и рвал себе грудь руками, доказывая в слезах, что это он убил его. Он готов был в любую секунду сам шагнуть в бездну, размышляя о своей смерти так же легко, как о том, что он хотел бы съесть на завтрак.       А Кибом не помнил даже своего имени. Он не узнавал родных и едва ли мог двигать руками.       Он просто был.       Джинки часто приходил навещать Джонгхена. Он подолгу сидел возле его постели прямо на полу, опустив голову на его неподвижно лежащие руки, и молчал. Джонг снова и снова переживал день своей собственной трагедии, а Джинки никак не мог ему сказать настоящей правды — Джонгхен не слушал его. Он его будто бы даже не слышал, не видел, не узнавал. Но через некоторое время Джонгхен начал говорить и говорил так много, что порой Джинки не мог уловить смысл этого потока слов. Джонгхен часто рассказывал истории, стоя у окна или лежа на кровати с закрытыми глазами. Эти истории были красивыми, они были живыми и настоящими. Это были истории о них — о Джонгхене и Кибоме.       Сбивчиво, часто путая порядок и время, Джонгхен пересказывал свою жизнь с того дня, когда он себя помнил... И Джинки записывал за ним. Страница за страницей, стараясь ничего не упустить, он писал красивые слова о настоящей дружбе и преданной любви. Джонгхен не упускал ничего, порой заставляя Джинки то краснеть от смущения, то ронять скупые мужские слезы от осознания того, что эта история навсегда закончилась — герои в его рассказах смеялись и плакали, они любили... они жили.       Джонгхен рассказал ему, как они с Кибомом познакомились однажды ночью, в темном душном парке на скамейке у самой кромки реки. Джонг сидел и смотрел, как по воде бежит легкая рябь волн, когда вдруг рядом тихо скрипнул гравий и кто-то присел. Это был юноша, худой и высокий, его лицо было едва ли видно из-под глубокого черного капюшона. Он смотрел прямо перед собой, засунув руки в карманы, и молчал.       Джонгхен тоже молчал. Он просто смотрел, как, едва выглянув из-за туч, луна очерчивала аккуратный профиль юноши со слегка курносым носом. Как она блестела на его влажных от частого облизывания губах, как переливалась в его светлых волосах на челке. Джонг смотрел загипнотизировано, словно не парень сел с ним рядом, а какой-то Архангел, пришедший поведать ему всю суть бытия. И Джонгхен ждал.       Парень заговорил несколько минут спустя.       — Меня зовут Кибом, — просто сказал он, не отрывая взгляда от воды, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — А тебя зовут Джонгхен, и ты красивый.       Оказалось, Кибом иногда ходил на его занятия, просто так, отметиться вместо своего друга. Поначалу все это был лишь пустой фарс, но несколько недель спустя Кибому стал нравится этот странный хмурый преподаватель по истории, и он ходил, чтобы просто смотреть на него.       Когда курсы закончились, Кибом потерял его из виду и долго не мог понять, хочет ли его искать... И, когда случайно он увидел его в том самом парке той самой ночью, он решил, что отпускать не собирается.       Джонгхен долго хмурился, как тогда, на занятиях, разглядывая красивый, чего спорить, профиль, и пытался понять, хочет ли он продолжить знакомство или уйти и навсегда потеряться.       Когда парень повернулся к нему лицом, он решил, что ни за что на свете не потеряется.       Их встречи не были похожи на свидания, они вообще не блистали особыми изысками — у Джонгхена было туго с финансами и с фантазией, поэтому они просто гуляли пешком по разным красивым местам и говорили. А Кибому было все равно, где быть, главное, что этот странный, но безупречно, по его мнению, красивый парень был с ним...       На самом деле Кибом не думал, что это затянется так надолго, он думал, что рано или поздно со всеми своими тараканами в голове он останется один... Но Джонгхен оказался другим, он слушал его, поддерживал, давал ему советы и всегда и всюду был рядом. Он мог подолгу успокаивать его истерики по телефону, по несколько часов ждать его в разных местах. Он мог часами слушать совершенно неинтересные песни, чтобы просто видеть улыбку на губах Ки, и смотреть до самого рассвета, зевая и едва держа глаза открытыми, страшные-нестрашные фильмы просто потому, что Кибом жался к нему... А потом, засыпая, терпеть и жар чужого тела, и громкое сбивчивое дыхание, и толчки в бок острых локтей и коленей.       Когда Кибом переехал к нему, Джонгхен был на седьмом небе от счастья. Он едва ли не носил его целыми днями на руках. Его квартира тут же наполнилась его запахом и ни с чем не сравнимыми теплом и уютом. И, даже несмотря на то, что Кибом оставлял после себя хаос и то и дело впадал в крайности, Джонгхен готов был прощать ему все, возвращаясь день за днем в дом, где его ждали. Их жизни туго переплелись друг с другом, и не один из них уже не мыслил своего существования без другого. Это шло в разрез с общественной моралью и нормами, но не было и дня, когда Кибома это волновало. Не беспокоило это и Джонгхена, — пока Ки хрипло шептал ему, задыхаясь от собственных стонов, как сильно он его любит, — ничто другое не имело ровным счетом никакого смысла вокруг. Он создал свой мир вокруг Кибома, и для него он был идеальным. Идеальным миром, где они всегда были счастливы. Даже тогда, когда он, едва сдерживая себя, убеждал Кибома, что идея расстаться — самая глупая из идей; тогда, когда по нескольку раз перевозил его вещи из одной квартиры в другую... и тогда, когда после очередного примирения жарко прижимал его к себе. Для него все эти воспоминания были счастливыми — в них их было двое.       Когда прошло время и на повестке дня встал вопрос знакомства с родителями, Джонгхен едва держал себя в руках. Его мать уже давно смирилась со странностями сына, и появление в его жизни долговязого тощего парня не стало для нее особенной неожиданностью... Да и Содам успела подарить маме пухлощекого милого внука. А Кибом... Кибом был единственным ребенком в семье, на него возлагали надежды и ждали больших достижений. А все, что он собирался им представить, — невысокий коренастый учитель по истории искусств из средненького университета, о существовании которого его родители, возможно, даже не догадывались. Так думал Джонгхен, но на деле... все оказалось куда хуже.       Когда отец Кибома открыл перед ними дверь, его лицо выражало крайнюю степень негодования. Он сверху вниз смотрел на Джонгхена таким внимательным и сосредоточенным взглядом, что Джонг невольно припоминал все свои хиленькие достижения в жизни, чтобы предоставить их в аргументацию, почему имеет право вообще общаться с их сыном. Кибом, сидящий прямо рядом с ним, тоже был весьма напряжен. На самом деле он давно пытался сообщить родителям эту пренеприятную для них новость, но все его бывшие партнеры так или иначе сдавали позиции и вовсе бросали его... А Джонгхен... Джонгхену хотелось верить и доверять, и он готов был всецело отдать ему все, что имел, не раздумывая. Но это желание родители Кибома поддерживать никак не собирались. Мать, хоть и молчала, тоже была очень недовольна и, цокая языкам, качала головой. И только одна тихо присевшая у окна бабушка выглядела спокойной и приветливой. Когда обстановка особенно накалилась, она достала из серванта корзинку с конфетами и поставила ее на стол.       — Ну что вы, дети, в самом деле... Поиграются и разбегутся. А если нет, то что нам сделать-то, не запирать же Кибома в комнате, как принцессу, в самом-то деле, взрослый уже, сам решит, — она хитро посмотрела на внука и опять села на свое кресло.       Молчание снова повисло в воздухе, нарушаемое лишь яростными выдохами отца и судорожными — ребят. Но потом отец вдруг резко встал и ударил кулаком по столу.       — Прямо сейчас, — выкрикнул он, перевернув корзинку и скинув ее содержимое на пол, — вы поднимаетесь и убираетесь вон. Даже знать не хочу, что вас там связывает, но до тех пор, пока ты не найдешь себе достойную пару и не остепенишься, для тебя, Кибом, вход в этот дом закрыт, — он едва сдерживался, чтобы не отвесить сыну и его запуганному спутнику добрый десяток оплеух или еще чего побольнее, но только яростно сжимал и разжимал кулаки и сверкал глазами. — Я все сказал, — он вышел из-за стола и из комнаты, оставив растерянных ребят хватать воздух губами.       Но долго рассиживаться им не дали, и уже спустя несколько минут они хмуро брели по аллее в сторону вокзала. Знакомство не удалось, и ничего хорошего эта ситуация не сулила. А когда они дошли до станции и остановились на платформе, Кибом вдруг резко прижался к Джонгхену и сбивчиво зашептал, что никогда не уйдет от него, что никто другой ему не нужен и что он любит его больше, чем кого бы то ни было. И что, если ему для этого придется больше никогда не возвращаться в родной дом, он готов все стерпеть, лишь бы Джонгхен всегда был с ним. Сказать, что тот был в шоке, ничего не сказать. Ему, конечно, льстило, что младший так беззаветно ему отдается и так безропотно влюблен... Но ведь семья, неужели она имеет такое малое значение? Но, как оказалось, Джонгхен значил куда больше.       Со временем история немного забылась. Да и мать Джонгхена, настроенная куда более позитивно, не давала мальчикам забыть о семейном очаге, то и дело приглашая их в гости. Жизнь протекала более-менее спокойно.       Через некоторое время Джонгхен обзавелся подержанной Кией и самодовольно стал возить на ней Кибома везде, куда лежала их душа. Целое лето они катались по побережью, валяясь на залитых солнцем пляжах, спали в палатках в лесу и просто гоняли по пустынным дорогам ночью.       Научить же водить машину Кибома оказалось куда более сложной задачей. Парень мог на ходу забыть все сказанные старшим инструкции и просто влюбленно подолгу пялиться на него. Такой беззаботный, Джонгхен всегда искренне удивлялся этому его качеству. Ки не был особенно послушным парнем, скорее наоборот — он был взбалмошным, дерзким, до безумия капризным и непоседливым, таким, что Джонгхен порой едва успевал за ним. Но единственное, что могло удержать Кибома на месте — это сам Джонгхен. Он просто замирал, глядя ему в глаза, а потом нежно улыбался и становился спокойнее и тише. Иногда, вечерами нежась в объятиях Джонга, Ки часто рассказывал истории. Джонгхен не знал, были ли они настоящими или парень их выдумывал, но он мог часами слушать тихий глубокий голос возлюбленного, перебирать между пальцами пряди его волос и касаться его своими губами.       — Кибом был лучом света в моем скучном, унылом мире. Он принес с собой свой безумный заразительный смех, свой звонкий и яркий голос, много шума и беспорядок в мою жизнь, но именно этого мне и не хватало... — произнес Джонгхен, когда Джинки уже отчаялся услышать от него хоть слово и просто сидел и смотрел на друга. — Он как ураган сносил все на своем пути, сумасшедший. Он ненавидел готовить, убираться, едва ли умел сам позаботиться о себе, но как пчела лип ко мне. Я обожал его, я любил его, я сходил по нему с ума, и теперь... И теперь я думаю, что потерять человека, с которым тебя связывают воспоминания, все равно что потерять память, будто все, что мы делали, стало менее реальным и важным, чем некоторое время назад, — Джонгхен вздохнул, и, если бы у него еще оставались слезы, он обязательно заплакал бы, но вместо этого он лишь грустно улыбнулся. — Он был подростком, бунтарем. Он столько всего хотел сделать, сказать... А я не смог его уберечь. Я должен извиниться, умолять его о прощении... Но это то, чего я не заслуживаю.       С этими словами Джонг закончил и больше не произнес ни слова. * * *       Когда книга вышла, она почти сразу стала неоспоримым хитом, рассказывающим о такой тяжелой судьбе одной «непростой» пары, как писали о ней в газете. Она занимала лучшие полки книжных магазинов, доводя до истерики недовольных критиков, вызывая холодное негодование у других авторов и приводя в ажиотаж бунтующую о равноправии молодежь. Джинки не находил себе места, получая одно за одним письма и приглашения на авторские встречи с читателями и литературные вечера. Он не был автором, он был лишь его ушами, его пишущей машинкой, его правой рукой, ни больше, ни меньше.       Кибом к тому моменту уже выписался из клиники и начинал жить заново, когда яркая обложка с приятной немного печальной картинкой двоих взявшихся за руки парней привлекла его внимание в переходе метрополитена. Он подошел, чтобы пролистать и, страница за страницей, втянулся в повествование. Богатый язык и незатейливый сюжет увлекали. Он расплатился за нее и бросил в сумку, оставив чтиво до дома.       Но о книге он вспомнил лишь несколько дней спустя, когда очередь на прием к терапевту оставляла желать лучшего и грозила кончиться лишь через час с четвертью, не меньше. Он выудил книгу из сумки и снова начал читать. Поначалу он никак не мог понять, почему книга приобрела такую популярность: история, разворачивающаяся на ее страницах, не блистала оригинальностью и новизной, а Кибом, хоть и потерял большую часть памяти, к этому дню уже четко помнил, как много он читал в школе... хотя эти воспоминания и не вызывали у него особой радости — он не считал их такими уж и нужными. Он проглотил половину книги почти на одном вздохе, сделав перерыв на посещение врача, а затем с упоением читал дальше. К середине он уже едва не дрожал, ощущая напряжение во всем теле и странное чувство, будто где-то уже читал это, где-то видел. Его не покидало ощущение, что он сам участвовал в создании этой истории.       И, когда в конце автор с достоинством передал такими простыми словами всю боль, что может испытать человек от потери любимого, Кибом едва мог дышать. Сердце стучало как сумасшедшее, и все, о чем он думал, как он хочет увидеть этого автора.       Наперебой с этим желанием, с болью и трепетом, он желал его узнать.       Это стало непростой задачей — раздобыть его адрес. Как оказалось, автор отказывался от встреч и не шел на какие-либо сближения. Все его письма приходили на адрес редакции, а там отправлялись ему лично целыми посылками. Адрес Кибому никто не хотел давать, считая его лишь безумным фанатом.       И, когда, обессиливший и едва не плачущий, он вышел на задний двор и, свернув в подворотню, осел на землю и в отчаянии застонал, к нему подошел молодой юноша из отдела доставки. Кибом рассказал ему свое глупое, ничего не обещающее и до банального смешное предположение, а парень вдруг согласился помочь.       Кибом получил адрес за бутылку виски и плитку шоколада, и теперь оставалось только прийти туда.       А это оказалось куда сложнее... * * *       Ки напряженно сжал кулаки и нажал на кнопку звонка. Волнение накрывало с головой, от чего ноги тряслись и он едва держался в вертикальном положение. Сначала ему долго никто не открывал, и Кибом даже подумал сбежать, бросить все. Он ужасно боялся, что над ним посмеются, что это будет простой выдуманной автором историей, а он окажется слишком впечатлительным наивным болваном... Но за дверью вдруг послышались шаги, и кто-то отворил щеколду. Перед Кибомом показалось приветливое улыбающееся лицо, но стоило ему поправить спавшие на нос очки и сосредоточить свое внимание на нем, как улыбка в миг исчезла, сменившись изумлением.       — Добрый вечер, — поклонился Ки, и парень в дверях заторможенно повторил за ним. — Я ищу Ким Джонгхена. Это вы? — он робко улыбнулся, поджимая губы, и стиснул в пальцах ремешок своей сумки. Приняв странное движение головой за утвердительный кивок, Ки принялся оправдываться: — Я прочел вашу книгу, и у меня появились к вам некоторые вопросы... Могу я войти? — поинтересовался он, переминаясь с ноги на ногу, на что парень в дверях еще раз медленно двинул головой и пропустил его внутрь.       Они прошли на кухню. Джинки не сводил с Кибома изумленного взгляда, иногда протирая глаза, чтобы убедиться, что он не подхватил от Джонгхена его галлюцинаций. Это могло оказаться большой проблемой.       — На самом деле, — подал он голос спустя какое-то время, когда закипел чайник и он стал шарить по полке в поисках нормального чая, — меня зовут Ли Джинки, я его лучший друг и бывший коллега по работе, — он бросил на Ки косой взгляд, чтобы убедиться, что тот его слушает и не собирается разочарованно уйти: Кибом просто сидел и смотрел на него, ожидая продолжения диалога и перебирая пальцами кромку скатерти на столе. — Джонгхен сейчас не может принимать гостей, он болен, но на все ваши вопросы я постараюсь найти ответы, чтобы ваш путь был проделан не зря, — он немного измученно улыбнулся, поставив перед Кибомом чашку, и сел напротив. — Я слушаю.       — Некоторое время назад, точнее, восемь месяцев и две недели, со мной произошла трагедия, подробностей которой я не помню — я потерял память, — начал Кибом и сжал во влажных от волнения пальцах ручку чашки. — Мои родные не смогли рассказать мне, что со мной произошло, что со мной было до этого и на что я тратил время своей жизни до аварии, объясняя это тем, что они не имели ни малейшего представления, но я точно видел, что они врали мне, — он рассматривал пляшущие на дне маленькие чаинки и вспоминал, как много раз он допытывался от родных и всех, кто к нему приходил, хоть какого-нибудь вразумительного ответа... Но все будто что-то скрывали. — Сколько я ни старался вспомнить — я не мог найти вокруг ничего, что бы смутно казалось мне знакомым... Ровно до тех пор, пока я не прочел книгу, — он перевел дыхание, делая небольшой глоток, а затем посмотрел Джинки прямо в глаза и продолжил: — Поначалу я просто читал популярный бестселлер, поражаясь, как такая история могла стать популярной в нашем мире, но к середине мне стало казаться, что я — часть этой книги. Она стала вызывать у меня конкретные образы, мне казалось, что я наперед знаю все диалоги, я уже чувствовал, что произойдет дальше... И теперь я пришел спросить вас: может ли такое быть, что эта книга обо мне? — Кибом снова стиснул пальцы на чашке и набрал в грудь побольше воздуха. Сейчас, вот прямо сейчас парень напротив рассмеется над его глупой догадкой и скажет, что большего фантазера и свет не видывал... и он ни с чем уйдет домой.       Джинки же подавился воздухом, ему показалось, что земля на секунду остановилась и стала крутиться в другую сторону. Неужели такое возможно, что Ки вспомнил все, просто прочитав эту историю? Могло ли такое произойти, что эта книга вообще когда-то попадет ему в руки? Вопросы так и роились в голове Джинки, и он лишь безмолвно шевелил губами, открывая и закрывая рот. Наконец оцепенение прошло, и он, откашлявшись, заговорил:       — Да, Кибом, может. На самом деле так оно и есть, — Джинки повел плечами, пытаясь расслабиться и выглядеть как можно более спокойным. Его изумленное лицо казалось ему самому просто безумным, и, будь он на месте Ки, давно бы себя испугался. — Последние полгода я езжу за Джонгхеном по всей стране в те клиники, куда его определяют, и записываю все, что он говорит. В основном, он бредит, громко смеется или молчит, уставившись в одну точку, но иногда он рассказывает о вас, тогда я, недолго думая, записываю каждое слово, — он немного рассеянно посмотрел в окно, где на голубом, почти лазурном небе быстро плыли облака, и грустно вдохнул. — Но последнее время он больше не рассказывает о вашем прошлом, — Джинки повернулся к Ки, заглянув тому в широко распахнутые темно-карие глаза, о которых последние месяцы прослушал не одну историю, и нахмурил брови, — он теперь выдумал свой собственный мир, уверовал в него, и ему кажется, что ты навещаешь его, сидишь с ними и даже говоришь. А самое ужасное во всем этом... он думает, что ты умер.       Кибом напротив безмолвно открыл рот, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, но тут же медленно закрыл его снова, пытаясь держать себя в руках. Было видно, что подобное откровение вызывает в нем довольно серьезную бурю эмоций и что они вот-вот выскочат наружу. Джинки понимал его: одно дело — читать книгу, в тайне надеясь, что она открывает тебе завесу твоего прошлого, а другое — отчетливо осознавать, что все, что в ней написано, было реальным, было на самом деле. Джинки тяжело вздохнул и продолжил свой краткий рассказ:       — Несколько месяцев, день за днем, я пытался достучаться до него, повторяя как заведенный, что ты выжил и в сознании, но он отвечал, что я просто пытаюсь его успокоить и он собственными глазами видел, как ты перестал дышать. Это длится уже девятый месяц, и эта книга просто стала чем-то вроде фотоальбома воспоминаний, исповеди. Я боюсь, что очень скоро говорить будет не с кем — он окончательно сойдет с ума, а я ничем не смогу ему больше помочь. К сожалению, я лишь детский психолог и не умею бороться с демонами в его голове, — он грустно улыбнулся и пожал плечами, озвучивая то, что витало вокруг него все это время: — Если быть честным, я не ждал тебя, я не надеялся на твой приход — твои родители запретили нам говорить с тобой о Джонгхене, а я был так настойчив в обратном, что они просто захлопнули передо мной дверь в твою новую жизнь. — Джинки печально вздохнул и снова посмотрел на Ки: тот готов был вот-вот заплакать и Джинки поспешил его успокоить. Он ободряюще сжал ладонь Кибома, которую тот безвольно опустил на стол, и тепло улыбнулся. — Я рад, что ты пришел — у меня появилась надежда снова видеть его нормальным. Я верю, что ты сможешь помочь. * * *       На подготовку этой встречи ушло, по меньшей мере, три дня. По началу Кибом никак не мог собраться с мыслями и, пока Джинки оформлял положенное на это разрешение на его имя, нервно мерил шагами свою комнату. Через пару дней Джинки позвонил и сказал, что все готово и можно ехать.       Клиника Джонгхена находилась далеко за городом, и дорога заняла около шести часов на машине. Больницу окружал большой густой лес. Само здание терялось среди деревьев, и Ки показалось, что такое место не очень-то способствует излечению — у него оно вызвало дрожь и холодок по коже: он отчетливо почувствовал себя одиноким, заходя в здание.       Джинки поприветствовал медсестру, встретившую их, справился о ее делах и повел Кибома куда-то сквозь здание на задний двор. Они вышли в сад, красиво украшенный цветущими растениями. Возле пруда на резной скамейке сидел Джонгхен, Кибом сразу его увидел. Не то чтобы он его узнал, скорее почувствовал. Джинки ободрительно опустил руку Кибому на плечо, уверенно сжав и подталкивая вперед. Ки неуверенно кивнул.       Он шел медленно, осторожно ступая по высокой траве, и, когда подошел совсем близко, внимательно посмотрел на Джонгхена. Он безотрывно, почти не моргая, смотрел на воду, где по самой глади резво скакали водомерки. Ки задержал дыхание и осторожно сел рядом. Сердце готово было вот-вот выскочить из груди, в животе порхали бабочки, а руки потели от волнения. Парень рядом был безупречно красив: на красивой точеной скуле красовался тонкий след от пореза, темные, почти алые губы, выделялись на фоне аристократически бледной кожи, а в вороте свободной кофты терялись четкие ключицы, почти фарфоровые, от чего Кибом невольно сглотнул.       Парень, однако, даже не вздрогнул.       — Привет, — начал Кибом немного неуверенно: голос от волнения казался хриплым и дрожал.       — Привет, — не поворачиваясь в его сторону, произнес Джонгхен, — я ждал тебя, ты вчера рано ушел, а мне еще столько хотелось тебе сказать... — произнес Джонг и добавил, чуть наклоняя голову и смотря на него косым взглядом. — Ты сегодня выглядишь как-то нервно, что-то случилось?       Кибом неверяще пялился на него, не зная, что сказать. Джинки предупреждал, что, возможно, Джонг будет говорить с ним так, словно видел его вчера, но только сейчас осознал, что не знает, как к этому относиться и что сказать в ответ. Парень рядом выглядел одиноко, его глаза были совсем пустыми и печальными, от чего Кибом едва сдержался, чтобы не наклониться и не обнять его — сомнения и уверенность в правдивости всего, что он узнал за последнее время о себе и этом парне все еще витали вокруг него, но тот смотрел на него с такой нежностью, что Кибому хотелось ему верить. И тогда он притянул Джонгхена к себе, положив руку ему на шею, и коротко поцеловал. Губы у Джонга были влажные от частого облизывания, подрагивали от дыхания и, когда Кибом коснулся их, как показалось самому Ки, вспыхнули огнем.       Они целовались самозабвенно, всецело отдаваясь этому почти невинному прикосновению. Когда Джонгхен отстранился, щеки у младшего пылали, а сам он, широко раскрыв глаза, недоверчиво смотрел на Ки.       — Я настоящий, — неуверенно произнес Кибом, с надеждой посмотрев на Джонга и пытаясь понять его взгляд.       — Настолько же настоящий, как был вчера... — вздохнул в ответ Джонгхен, и на его губах мелькнуло жалкое подобие улыбки. Словно очнувшись, он даже слегка тряхнул головой, будто прогоняя какую-то глупую мысль. — Через несколько минут ты снова исчезнешь, а я останусь один.       — Я настоящий, — снова повторил Кибом, а Джонгхен, тепло улыбнувшись ему, повернулся обратно к воде и притих.       — Как бы я ни хотел в это верить, ты умер в ту ночь рядом со мной, я собственноручно убил тебя... — произнес Джонг спустя какое-то время и опустил голову. — Я буду страдать за это всю свою жизнь, видя тебя в своих галлюцинациях и день за днем вспоминая, насколько чудовищную допустил ошибку.       — Но я настоящий! — уже совсем уверенно выдохнул Кибом, капризно прикусив губу. — Хватит говорить обо мне, как о мертвом! Еще несколько дней назад я даже понятия не имел о том, что было в моем прошлом. Я потерял память... А теперь, когда я пришел к тебе в надежде все вспомнить, ты делаешь вид, что меня не существует! Если мы и правда любили друг друга, прекрати изображать страдания и убеди меня в этом! Иначе я уйду и действительно перестану для тебя существовать! — закончив тираду, Кибом нахохлился, словно воробей, сложив руки на груди, и стал хмуро смотреть на Джонгхена, ожидая его дальнейших действий. Парень повернулся к нему всем телом, поджимая одну ногу под себя и неверяще вытаращив глаза.       — Кибом? — спросил он, сглотнув. — Кибом, это правда ты? Настолько настоящий, что кроме меня тебя видит кто-то еще? — выдохнул Джонг, и Кибом в ответ кивнул. Он обернулся, подзывая прошедшую мимо медсестру.       — Вы не могли бы доказать ему, что я совершенно реален и состою из плоти и крови? Мне кажется, он считает меня мертвым, — мило улыбнулся он, и девушка захихикала, протянув к нему руку и прикасаясь.       — Да, вполне настоящий, — кивнула она, — а то, если бы это было не так, я бы оказалась одной из пациенток этой больницы, — она снова улыбнулась и подмигнула Кибому, а затем, повернувшись к Джонгу, добавила: — Джонгхен, через час прием таблеток, не забудь об этом сегодня, пожалуйста, — она кокетливо махнула рукой Кибому на прощание и скрылась среди кустов в глубине сада.       — Так вот, — подвел Кибом, — я — настоящий!       Джонгхен открывал и закрывал рот, то поднимал, то опускал руку, пытаясь сам протянуть ее к Кибому и коснуться его лица, плеч, ладоней. Его сердце стучало как сумасшедшее, а в голове проносились сотни мыслей.       — Этого не может быть! — выдохнул он, а на губах расцвела улыбка, — Кибом-а... — он накинулся на младшего, тут же сгребая его в свои объятия. — Я столько раз себе представлял и переживал нашу встречу, как ты входишь ко мне в палату, говоришь со мной... А потом твой образ растворялся, и я вспоминал твое безжизненное, как мне показалось, бездыханное тело там, на земле, и сердце готово было разорваться от боли. — Джонгхен зарылся носом в его волосы и вдохнул такой родной, любимый запах, исходящий от них. — Это все моя вина, я угробил самое дорогое, что у меня было... И теперь не могу найти слов, чтобы передать, как я счастлив видеть тебя здесь, чувствовать твое присутствие, слышать, как бьется твое сердце, — он просунул между ними свою ладонь и прикоснулся к груди Кибома, тот едва заметно вздрогнул — ладонь казалось холодной, почти ледяной в контрасте с его пылающим от напряжения горячим телом. — Джинки не раз говорил мне, что с тобой все в порядке, а я, дурак, не верил ему. Я сходил без тебя с ума, терзая себя отчаянием... А ты, вот он, здесь, со мной... — он еще крепче прижал его к себе и, коснувшись губами его уха, тихо произнес: — Прости меня, Ки, я люблю тебя.       — Это взаимно,— расслабленно отозвался Кибом. И, если бы Джонгхен в этот момент отстранился и посмотрел на него, он бы увидел, как по щекам стекают маленькие блестящие слезы.       Слезы счастья.       Он все вспомнил. Теперь все будет в порядке.